Обними его

 Сын подарил перьевую ручку и чернила. В последний раз пользовался такой, наверное, ещё в школе. Казалось, написанное ею будет иным, чем выходящее обычно из-под указательного в телефонных заметках, которым привык доверять свои наброски. Что-нибудь идеальное, совсем новое, что про себя, нараспев тут же начнут повторять онемевшие современницы. Вроде "Чёрной шали".

 Несколько месяцев как зачитывался Пушкиным и о нём. Перо и чернила будто обещали плодотворный спиритический коннект. Грезились бесследно утерянные и заново обретённые черновики: бесценные зачёркивания, небрежные рисунки и убористые вставки. Чистовик подозрителен — как поэт, не отбрасывающий тени.

 Вчера с Леной, сыном и мамой были в театре. Райкин читал Пушкина. Подумал: вот в кого попал Гоголь, написав о русском через двести лет (как "Тебе через сто лет" попало однажды в альтер эго именинника). "Сущая обезьяна лицом" — в похорошевшем от популярности и обаяния смысле. Такой же задира, гений и зубоскал, даром что старик. Невысокий, гибкий, сильный, подвижный, умный. С неистощимой  памятью и неискоренёнными представлениями о свободе и чести.

 Интересно, что, во-первых, сказал это украинец, во-вторых, — о "потомке негров безобразном", и в-третьих, как теперь, спустя эти двести, выясняется, — о еврее. А где же суровый славянин, то есть собственно "русский в его развитии"?

 Пропажа нашлась сегодня, когда среди куцых новостей, изредка доходящих до нас сквозь победные литавры и в плотном окружении увлекательных шпионских историй, мелькнул и запомнился навсегда персонаж, рассказ которого чудом просочился в сеть. Михаил Лунин, инженер из Голландии, организатор детских театральных представлений, непрофессиональный актёр, осветитель и видеомонтажёр после пятилетнего отсутствия безбоязненно ехал на родину навестить отца. Ехал на мотоцикле. На границе  был задержан и помещён в изолятор. Через два месяца ему предъявили обвинение в измене родине, поскольку, как стало известно следователям, его возлюбленная была украинской патриоткой. Оправданий в подобных случаях законоприменительной практикой не предусмотрено, и незадачливому (правильно подкованный репортёр скажет: неразборчивому) путешественнику грозит до восемнадцати лет тюрьмы.

И тот не наш, кто с девой вашей
Кольцом заветным сопряжён!

 Зло не бывает абсолютным, а мучители всемогущими. Из мрачных застенков несчастному изменнику удалось передать журналистам записи о своей жизни в заточении. Он описывает условия содержания узников и в разной степени бесчеловечные меры перевоспитания. Порой, по его утверждению, эти условия и меры сродни средневековым истязаниям. Иногда оптимизированы. Можно ли считать свидетельством эпохального смягчения нравов применение к заключённым электрошокеров?
Большинство сидельцев, встреченных Михаилом, военнопленные. В одном из эпизодов конвоир, сопровождающий группу зэков по коридорам СИЗО, подаёт нашему осуждённому команду: "Обними его!" — с целью повеселить коллег устроив демонстрацию пресловутой нетрадиционности врагов отечества. Ходить прямо нельзя, перемещаться следует согнутыми и лицом в пол. Преступник кладёт руки на плечи впередиидущему. "Обними сильней!" — смеётся спецназовец и чуть заносит ногу для удара. Тот прижимается к украинцу всем телом. Охрана хохочет. Пленный слегка оборачивается и тихо говорит: "Держись, брат!" И в этот момент рассказчику почему-то становится светлее на душе от того, что враг у него и бывшего вояки общий — коллектив жизнерадостных садистов в униформе.

 История, быть может, выдумана недоброжелателями. Но даже в виде ангажированной беллетристики, она способна натолкнуть читателя на неожиданные мысли.

 Как многие в его окружении, Пушкин одновременно был воинственным патриотом и вольнолюбивым либералом. Но главное — поэтом, мудрецом и человеком чести. Впрочем, — живой, словно ртуть, — он, как его Гвидон, рос по часам, менялся и просветлялся с неуловимыми скоростью и энергией.

 Конвоир и каторжник — оба его прямые наследники, ибо сидели за одной партой, учили "Прощай, свободная стихия" и "Буря мглою", выросли в одной стране. Только первый случайно стал бравым патриотом, второй (неслучайно?) — либеральным космополитом.

 Представляется, что одного из них Пушкин бы вызвал на дуэль или, взирая на чин и повинуясь сословным предрассудкам, просто поколотил, а другого бы обнял и сказал: "Держись, брат!"

 Взял в руки белый пакет, испещрённый яркими Happy birthday. Достал и открыл прямоугольную коробку с китайским — серым по чёрному — пейзажем на крышке: призраки деревьев, округлые холмы в полоску, над ними треугольные горы, половина солнца, поверх — плотно взбитые тучи, и снова полосатое небо в тёмных пробелах облаков. Извлёк изящный тяжёленький инструмент, раскрутил, наполнил графитовой кровью прозрачный организм. Закрутил и, оживляя древний навык, вывел возможно более аккуратным почерком, не метя, впрочем, в каллиграфы, на первой странице отставного ежедневника последнее что пришло: "Я родился здесь пятьдесят девять лет назад. С чем себя и поздравляю".

 Вышло не очень, но перечёркивать не стал.

18.04.26