О рваных ботинках и цветущей вишне

Гай смотрел в одну точку, и из мыслей его не выходили слова: «чушь собачья».

– Ну ты же врёшь, собака! – с досадой сказал он Нефёдову. – Ну врёшь ведь!

Тот замешкался на секунду, но справился с собой и продолжил мурлыкать что-то про талант и невиданное дарование, и мурлыкал бы вполне убедительно, если бы не повторял всё время: «для меня».

«Для меня ваше творчество достойно библиотеки Александрии! Вы же знаете, я ничего в этом не смыслю, поэтому для меня это настоящий шедевр!»

Таким образом, думал Гай, господин Нефёдов расписывается в его, Гая, бездарности, и подчёркивает, что назвать шедевром его безобразные вирши в состоянии только тот, кто ничерта в них не смыслит. «Взял манеру, – думал он, – вращать всё вокруг себя. Вот вроде о моей работе, и всё равно – про себя, про себя... Тоска смертная».

Любитель похвалить всё говорил, и чем сильнее он распалялся, тем явственнее Гай понимал, что Нефёдов видит в его глазах – собственное отражение. И хвалит – себя же самого, сам того не понимая, а его, Гая, втаптывает в пыль.

«Не возьмусь судить, что сказали бы люди знающие... Ну, вы понимаете, нас-то-я-щи-е литераторы! (Я-то от этого далёк, как вы помните...) Так вот, не знаю, что сказали бы о вашем творчестве они, но я! Я в восторге, в полном восторге.»

«А за городом вишня зацвела, – думал тем временем Гай, разглядывая свои уставшие ботинки. – Надо бы взглянуть, который год уже пропускаю...»

Нефёдов плёл что-то ещё, и в каждом его слове тем сильнее сквозило сомнение в «невероятных способностях» Гая, чем больше он добавлял в них восторженных эпитетов.

Гай смотрел в окно. Он думал о рваных ботинках и цветущей вишне.