Подборка на портале Золотое руно 17 апреля 2026

Одиночество необратимо


***

Одиночество необратимо,
живо только собою одним.
Если встретит оно побратима –
не сольётся в единое с ним.

Под высоким шатром небосвода
одному только Богу слышна.
Одиночество — это свобода,
независимость и тишина.

И пространство, и личное время...
Быть с собою – и вся недолга.
Сбросив дел непосильное бремя,
жить, как левая хочет нога.

Только в этот покой я не верю,
мне нутро укротить не дано.
Закрываю для лишнего двери,
а оно прорубает окно.

Я бы гимн одиночеству пела
ещё долго, варьируя стих,
если б было кому-нибудь дело
до печалей и болей моих,

до тревог и полуночных бредней,
до пугающих теней вокруг,
если б кто-то встречал бы в передней,
вынимая кошёлки из рук.

Это то, как срастаются части,
как весне уступает зима.
Это то, что для полного счастья,
что для сердца, а не для ума.

Шелестят на балконе тетради,
тёплый дом заменяя с трудом.
Кто-то это имел и утратил,
кто-то верит, что будет потом.

Выживаю средь долгих морозов,
там, где розам в душе не расцвесть.
Но, как учит премудрый философ,
я живу, словно всё это есть.

И привыкла поддерживать тонус
слабым светом далёких планет...
У меня лишь стихи и твой голос.
И надежда на то, чего нет.

***

С годами мечты живописней
и память о прошлом свежей.
Но есть недостаточность жизни
и скупость её виражей.

В ночи холодеет простынка,
твоя половина пуста.
Но комнат глухая пустынька
все прежние помнит места.

Здесь в кухоньке этой и в зале
делили и стол мы, и кров,
а здесь мы на плёнку писали
стихи для моих вечеров.

А тут под торшером сидели,
читая друг другу из книг.
И кажется, что в самом деле
ко мне ты щекою приник...

И столько от жизни мы брали,
и так это было с руки,
как будто бы пьесу играли
с тобою в четыре руки.

Любовь без обмана и фальши,
от свитого вместе гнезда –
до самой могилы, и дальше,
и дальше, уже навсегда…

***

Высыпали звёзды как веснушки –               
так казалось мне, когда, юна,
выбегала на балкон в ночнушке,
и сияла полная луна.

Но бежали вдаль судьбы колёса,
прочертив судьбу мою вчерне.
Выступали звёзды словно слёзы
на ночей измученном челе.

Зимами давно сменились вёсны.
О таком ли грезилось конце?
Проступают бисерные звёзды
словно пот предсмертный на лице.

***

Я не люблю пиар и глянец,
мне чужды статус и туса.
Люблю листвы прощальный танец
и птиц небесных голоса.

Люблю, чтобы мечты мечтали,
глаза дивились новизне,
чтобы рассветы рассветали
и дали улыбались мне.

Чтоб с Богом вечная беседа
и книга с новою главой…
Но я бы отдала всё это
за то, чтоб снова был живой.


О фильме Клинта Иствуда
"Мосты округа Мэдисон"

На горло песне наступила,
избрав семью, детей и дом.
Любовь свою в себе убила,
хоть это ей далось с трудом.

Но прах развеять завещает
там, над мостами Мэдисон,
где память сердца освещает
любовь, похожую на сон.

Не будет гроба, панихиды,
смешаются их ДНК.
И дети о любви убитой
прочтут потом из дневника.

Общенья тонкое искусство, –
украсить жизнь, а не украсть...
Но это был лишь отблеск чувства,
лишь тень любви, намёк на страсть.

Она — в простом холщовом платье,
он – безупречен и красив.
И – осторожные объятья
под марочный аперитив.

О, не любовь, а то – что вместо,
прохлада рук и ласки сласть...
Она с насиженного места
за ним вослед не сорвалась.

Не дали пищи укоризне,
тому, что пело и рвалось.
И – две тоскующие жизни,
отныне прожитые врозь…

Вдали жалея о потере,
никто с орбиты не сошёл.
И почему-то я не верю,
что так уж путь их был тяжёл.

Замена счастию – привычка,
благополучье и покой.
Любовь упрятала кавычка,
рассыпав прахом над рекой.

Не рассуждают, если любят,
не взвешивают на весах,
и жизнь свою как птица в клюве
несут в сияющих глазах.

Я знаю, я сама любила,
без меры, страха и стыда,
и это счастье не убило
ни смерть, ни разум, ни года.

Но так красиво — оба праха
смешались в бездне под мостом, –
любовь, не знающая краха,
на месте взросшая пустом.


Не отпускай меня, прошлое...

***

Не отпускай меня, прошлое,
я лишь тобой живу.
В сердце стучит непрошено
нежное дежавю.

Как в обнимку с подушкою
в комнате танцевать,
то, что стало лишь тушкою,
гладить и целовать...

И, как в трубу подзорную
видеть сквозь яблонь дым,
как уже иллюзорное
делается живым.

Прошлое, обними меня,
сонным теплом согрей,
детским окликни именем,
стать помоги добрей.

Прежде чем светлым будущим
станут нас линчевать,
дай мне хотя бы тут ещё
ночь переночевать.

Ведь не всё запорошено,
где-то остался след...
Мы уходим из прошлого,
но оно из нас — нет.

***

Берегу твою обувь и дужки очков,
а зачем — объяснить не сумею.
Я живу в окруженье таких пустячков,
а как будто бы что-то имею.

Жизнь застыла, сосулечной каплей вися,
дорогую лелея потерю.
Знают все, что такое исправить нельзя,
а душа говорит мне: не верю.

Оставляю как будто тебе на потом
ту себя, молодую, былую...
И зачем-то закушенным до крови ртом
помню вкус твоего поцелуя.

Засыпая, смотрю нашей жизни кино,
укрываюсь твоею одеждой.
Даже если и кончено всё уж давно,
тяжело расставаться с надеждой.

***

Я тебя не отпускаю,
я беру тебя с собой,
где по-прежнему близка я
с твоей жизнью и судьбой.

Ты со мною в каждом утре,
в каждой ночи, в каждом сне.
Для тебя взбиваю кудри,
расцветаю по весне.

Как ни мучила бы рана,
я её не заращу.
Ни с портрета, ни с экрана
я тебя не отпущу.

Строю замки из песка я –
не разрушатся пускай...
Я тебя не отпускаю.
Ты меня не отпускай.

Залихватский амфибрахий
выбираю – погляди,
потому что ты не в прахе
для меня, а во плоти.

Я тебя не отпускаю,
в клетке сердца поселя.
Ты волна моя морская,
моё небо и земля.

***

Молча застыла одна у стола...
Все раздала ли дары ль я?
Но одного бы я не отдала –
ветер, верни мои крылья!

Мне бы открылся невиданный свет,
лишь эти крылья надень я...
Сумерек, переходящих в рассвет,
не променяю на день я.

Прячется юность в потёмках зеркал,
в снах ли моих затерялась...
Я раздвигаю руками прогал,
слов старомодных корявость.

Только одно отыщу для тебя –
нежный росток из-под снега,
чтобы ронял лепестки со стебля
и увлажнял твоё веко.

Сумерки, сумерки милых могил,
глажу овал как иконку.
Умерли, умерли все, кто любил.
Буду любить их вдогонку.


Приснись мне что-нибудь хорошее…


***

Приснись мне что-нибудь хорошее,
хотя бы только лишь приснись,
хотя бы крошечное крошево
из слов, улыбок и ресниц.

И сразу всё плохое сброшу я,
стряхну тоску свою и страх.
Приснись мне что-нибудь хорошее,
хотя б в заоблачных мирах.

Там прошлого сады заросшие,
любви глубокие моря…
Приснись мне что-нибудь хорошее,
как жизнь приснилась мне моя.

Игрушечное, понарошное,
благая брошенная весть…
Приснись мне что-нибудь хорошее
и тяжесть боли перевесь.

Не знаю ничего дороже я,
чем слово сонное «люблю»...
Приснись мне, что-нибудь хорошее,
а я тебя осуществлю.

***

Когда сковала жизнь короста
и впереди не видно дней,
когда ни в чём не стало роста –
за скобки жизни выйти просто,
раздвинуть их – куда трудней.

Расширить узкие границы
того, что бедно и темно,
включив страницы и ресницы,
всё, что лишь мнится или снится,
всё то, что кончилось давно.

Расширить, не боясь огласки
и гнёта прожитых годов,
включив все сказки, чьи-то ласки,
все ослепительные краски
мелодий, платьев и цветов.

А то, что вынесло за скобки
волною смерча и огня,
руками выхватить из топки
и спрятать в черепной коробке,
хотя б остатки сохраня.

О жизнь моя в пустой квартире,
что расползается по шву,
шагреневое харакири,
сожмёшься – я тебя расширю
и, как сумею, проживу.

***

На ветру полощатся сорочки,
им границы лоджии тесны.
Шёлком отороченные строчки
тайные выбалтывают сны.

Чудятся им, ветром окрылённым,
бегство из каморок платяных,
звук шагов неведомых влюблённых
и касанья пальцев неземных.

Скучно им в тиши безлюдной спальни,
где никто не видит кружева,
и они танцуют танец бальный,
словно та, что в них, ещё жива.

***

Внутри меня особый климат,
отличный от календаря.
Там то, чего уж не отнимут,
как бабочку из янтаря.

Внутри меня идёт былое,
идёт прошедшего кино.
Там всё, и доброе, и злое,
искусно переплетено.

И от меня сейчас зависит,
какой там градус и сезон, –
от чьих-то слов, звонков и писем,
что скажет память или сон.

Мне снятся тёплые ладони,
твоё плечо с моей щекой,
покой, какого нет бездонней,
на веках Божию рукой.

Потом я это проживаю
и прохожу по тем местам,
и постепенно оживаю,
пока живу не здесь, а Там.


Любимых имена – как обереги...

***

Любимых имена – как обереги,
пока их произносим – мы вдвоём,
их речи нас баюкают как реки,
в которых мы доверчиво плывём.

Но Богу оказался не по силам
тот мир, что он когда-то сотворил.
Как щепку по волнам его носило,
как судно без руля и без ветрил.

И люди, что от рук его отбились,
в печали вырастали и во зле,
и друг о друга как о скалы бились,
покой и счастье видя лишь во сне.

Увы, мы не волшебники, не маги…
Куда ведёт нас эта колея?
Где моя вечность? В небе, на бумаге?
Иль в душах тех, кого любила я?

***

Лунное холодное свеченье
сквозь стекла морозные оковы
и ночное самоотреченье
от всего мирского и живого.

Мир во власти снежной королевы –
льда и снега, вечности и смерти...
Но болит как прежде то, что слева –
ничего не лечится, поверьте.

Город засыпает, тихо гаснет,
лишь моё окно одно лучится.
Лишь любовь жива, и я пока с ней –
ничего плохого не случится.

***

Скажи, меня ты любишь?
Ты небо и звезда?
Скажи, меня ты будешь
любить теперь всегда?

Ты смотришь неотрывно
вне времени и дат,
когда иду на рынок 
и прихожу назад.

Улыбкою мне светишь
с портрета на стене.
Я знаю, что ответишь.
Слова твои во мне.

И чудится мне, боже,
что дрогнули уста
и спрашиваешь тоже:
«Ты любишь? Навсегда?»

Ну вот и круг замкнулся
в кольцо любимых рук.
И ты ко мне вернулся…
Ведь это вечность, друг.

Там все навеки живы
без меры и стыда
и неопровержимо
любимы навсегда.


Памяти Лорины

Жизнь меняется за секунду.
Убегает как молоко.
Ты глотнёшь её как цикуту –
и окажешься далеко.

Как прекрасна была Лорина,
её строки, её душа,
то, что людям она дарила,
мир от холода отдыша.

В феврале нам привычно плакать,
хоть давно уже нет чернил.
Боль вонзается в сердца мякоть.
Этот месяц всё очернил.

А любовь говорит: не верю,
губы мертвенные сцепя.
Мы оплакиваем потерю –
и оплакиваем себя.

Тех, которыми уж не станем,
оторвав от судьбы куски,
тех, которыми быть устанем,
умерев от своей тоски.

Край неведомой прежде скорби,
беспощадный зловещий рок
своей тяжестью спину горбит
и сгибает в бараний рог.

Чтобы стало душе просторней,
её надо прожечь дотла,
пока боль себя не исторгнет
и не станет печаль светла,
пока воздух не станет горним…

О спасибо, что ты была!


Я лишь приложение к речи

***

Эпохи ухмылка бесстыжья               
над жирным земли пирогом...
Безрыбье, бездушье, бесстишье
меня обступает кругом.
 
В заоблачной поисках пищи
седлаю небесных коней...
Но речь меня лучше и чище,
я лишь приложение к ней.

Язык её нежный нездешен,
мурашки по телу ползут.
Но если её не удержишь –
тебя от неё не спасут.

Сквозь молний стальное сверканье,
сквозь брызги горящих котлов –
моё отраженье зеркалье
в таинственном омуте слов.

Оно меня за руку водит
по краю надземных террас.
Такой, как живу – не подходит,
но той, что пишу — в самый раз.

И ангелов светлые банды
швыряют мне сверху дары –
её серпантины, гирлянды,
её золотые шары…

Но всё холодней и безлюдней
в судьбе, где одни пустыри.
Волшебные флейты и лютни –
над бездною поводыри.

Сыграй мне о радости оду,
мой славный небес крысолов,
чтоб снова вошла я в ту воду,
погибнув от сладости слов.

***

Так строки медленно текли,
как будто в танце или в трансе...
Жизнь, перелитая в стихи,
рассеявшаяся в пространстве.

Стихи как дождь, как снегопад,
всё поглощая, погребая,
когда хожу среди лампад
не по грибы, а по гроба я.

Стихи, привыкшие к чужим
косым ухмылкам или взглядам,
когда над бездною кружим
в священнодействии заклятом.

Пылают тайные огни,
закат как будто кровью вышит.
Не я пишу их, а они,
меня пронизывая, пишут.

За счёт работы и семьи,
живую жизнь мою скукожа,
как жареные соловьи,
горят шагреневою кожей.

Целебное ли мумиё
иль яд и пламень преисподней,
они проклятие моё,
благословение Господне.

***

О как обманчиво молчанье,
тебя я чую за версту.
Я слышу голос твой ночами
и обнимаю пустоту.

И недописанные строчки
так хищно роются в мозгу,
что все заначки, заморочки
я им не выдать не могу.

На стенах тени или блики
тропинки в прошлое мостят.
Любви улыбки и улики
пилюлю жизни подсластят.

Внутри клокочущая лава
вид принимает камелька...
Ау, моя мирская слава,
как от меня ты далека.

***

Под звуки ностальгического трека,
сквозь россыпи огней сторожевых
переплываю медленную реку,
что отделяет мёртвых от живых.

Могла бы это сделать даже раньше,
никто б не задержал моей ладьи,
а смысл в том, чтоб плыть и плыть всё дальше,
насколько хватит силы и любви.

А может быть, там вовсе и не страшно,
тепло, как у наседки под крылом.
Там встретит нас знакомый день вчерашний
и вся семья живая за столом.

И, вопреки загробному величью,
влетит щегол, мне песенку свистя,
и это будешь ты в его обличье,
любимый муж, беспечное дитя.

Об этом написала бы стихи я –
как звёзды бы и карты ни легли,
не думать о плохом и в дни лихие,
а просто жить и плыть в своей стихии,
насколько хватит силы и любви.