Николай Прохорович

Ну вот пришло время рассказать о дедушке – Николае Прохоровиче.
Был он старшим сыном из четырёх сыновей в семье отца - Прохора Ивановича и, конечно, самым умелым, мастеровым и сноровистым, хотя в их семье работать умели все и вели хозяйство семейным кланом. Это была семья однодворцев, которые поколениями жили своим двором на своей земле: сами обеспечивали свой быт, свою жизнь и умели справляться с любыми проблемами сельского проживания.
Такая автономия научила их всему: строить дома, класть русские печи, знать кузнечное дело, делать мебель для дома, пахать, косить, вести домашнее хозяйство, имея навыки ветеринарной помощи своим домашним животным.
Но однодворцами они были при царе, служили ему, и при царе имели заслуженные привилегии: они никогда не были крепостными, жили свободными независимыми людьми и были освобождены от многих налогов.
С приходом Советской власти их объявили кулаками и даже мироедами! Мне интересно: чьё добро они съели? А вот их добро очень даже пошло по миру…
Была в их семье одна большая общая любовь – это кони! Конный завод завёл отец и все сыновья были вовлечены в это дело: разводили лошадей, объезжали молодняк, торговали конями по всему Алтаю и даже за его пределами. Эта любовь к лошадям навечно вошла в жизнь моего деда: как бы тяжело не жилось семье – лошади всегда оставались в стойле.
В декабре 1930 года их раскулачили. Выселили из своей усадьбы и отправили в ссылку на север Томской области, в необжитые места.
Сейчас, по прошествии многих лет, я понимаю почему было совершено такое предприятие: стране требовалось освоение северных территорий, а добровольно туда никто не поедет. Да и кого туда пошлёшь? Мало кто в состоянии осилить такой манёвр, когда едешь на пустырь и с собой практически ничего не везёшь. А кому-то ехать надо. Подумайте, кому?
Конечно, однодворцев надо объявить кулаками и раскулачив, отправить их в те неосвоенные области страны. Этот народ выживет везде: они с одним топором способны наладить жизнь в любом краю Земли. Ну а кого ещё? Больше-то и некого… 
Так мой дедушка оказался в Томской области.
Приехали они с отцом и тремя братьями на трёх подводах, запряжённых в коней-тяжеловозов с их же конезавода, которых разрешили им взять с собой. Обустраивались на новом месте тяжело и непросто.
Сначала приехали в Тегульдетский район в село Берегаево. Там прожили несколько лет, там дедушка встретил свою будущую жену, тоже раскулаченную ссыльную с Украины Ерёменко (а правильно Яременко) Веру Никитичну, и там родились две их дочери: моя мама – Студеникина Любовь Николаевна и тётя - Лидия Николаевна, в свидетельствах о рождении которых сразу же были поставлены штампы СибЛаг ОГПУ, что закрыло им многие дороги в будущем.
В 1937 году вся семья с отцом и братьями на тех же тяжеловозах переехала в Красный Яр, где планировалось открытие леспромхоза.
Уже в Красном Яру в семье родились ещё двое детей: дочь-Нина Николаевна и сын - Анатолий Николаевич.
Здесь в конце сороковых годов дедушка со своими детьми построили большой дом для семьи. Всю весну и лето дети делали из глины кирпичи и сушили их на досках на солнце, высохшие складывая во дворе.  Из этих кирпичей дедушка сложил русскую печь, на которой выросли мы и даже Танины дети. Дом был усадьбой с пристройками: с избушкой, баней, амбаром, с большим крытым двором и огромным огородом, в котором по весне до пахоты на верёвке по кругу объезжали молодых жеребцов.
Далее из моего детства. Я не помню деда в праздной жизни, он всегда работал. Зимой и летом у него всегда были бесконечные дела. В избушке у него стоял огромный верстак, где он хранил гору всяких инструментов: стамески, напильники, рашпили, рубанки, пилы, тески, струбцины, пассатижи и много чего ещё, чему я даже не знаю названий.
Николай Прохорович был очень мастеровой человек и великий труженик! В посёлке и ближайших деревнях до сих пор стоят дома, конторы, школы, больницы и фермы, построенные им с бригадой, в которой он работал.
Ещё он любил ремесленичать с деревом: вырезал наличники на окна, дуги для упряжи, делал мебель для дома: диваны, лавки, стулья, столы, полки; на заказ от жителей делал долблённые лодки – обласки, сани –розвальни и сани для тракторов под вывозку сена.
Зимой деда Коля на своих лошадях возил с островов сено себе и людям, а также возил с реки пилёный лёд в ледники ОРСа. Невозможно забыть каким огромным и красивым был этот бирюзовый лёд по высоте больше нашего роста!
Помню, как зимой в морозы он собирался в поездки за сеном: ватники с фуфайкой, тулуп, а сверху собачья доха до пола с огромным воротом, на голове большая шапка-ушанка, на руках вязаные рукавицы, поверх которых надевались меховые верхонки, ну и здоровые валенки на два вязаных носка. Когда приезжал на время и оставлял лошадей на улице, то снимал с себя доху и тулуп и накрывал их, чтобы не остыли и не продрогли.
Весной, конечно, огороды. У деда был плуг. Он запрягал коня и сам за плугом пахал огороды всем своим родным и многим людям в посёлке. Картошки сажали много, потому что держали скот. Это привычный уклад жизни, который передавался и сохранялся в семье.
Так же с приходом весны и до самой глубокой осени в посёлке возобновлялись всевозможные строительные работы.
Летом дедушка косил сено. Он уезжал на луга на неделю. Брал с собой запас еды, литовки, маленькую наковальню, молоток и точильный брусок. Траву косил по ночам, когда она в росе и поёт под косой. Уж потом всей семьёй сгребали сено в копны и метали стога, которые зимой вывозили с лугов.
Сразу после уборки сена деда Коля занимался раскорчёвкой  ивняка на заливных лугах. Заливные луга принадлежали соседним колхозам, для которых дедушка делал сани, а они ему выделяли траву для покоса. Часто это были непригодные для покосов луга: в кочках и заросшие ивняком. Деда Коля их раскорчевывал, выравнивал, а потом колхоз у него отбирал этот покос. Так бывало часто: пока в кочках и в тальнике, то оно не нужно, а как привели в порядок, то «такая корова нужна самому». А деду снова давали неудобицу и он начинал всё сначала.
Помимо основных дел требовалась ежегодная заготовка дров на зиму для семьи: их нужно было напилить и расколоть, складывали, конечно, жена и дети.
А ещё дедушка работал в леспромхозе на лесовывозке, на тракторах, ходил капитаном на пароходе по реке в Томск, и даже на электростанции давал свет в посёлок и соседние деревни. Он умел работать на всей технике, которая существовала к тому времени.
При всём этом, как спецпереселенцы они были лишены всех прав и свобод, а так же права голоса  и должны были постоянно отмечаться в комендатуре. Только в конце 50-х годов со спецпереселенцев были сняты ограничения. Но для моих родных они сохранились навечно: они почти не рассказывали о своей жизни до раскулачивания и всегда избегали обсуждения тем социальной справедливости.
От бесконечной тяжёлой работы у дедушки было два заворота кишок.  После первой операции у него плохо заживали швы и постоянно подмокали и сочились сукровицей. Он обматывал себя длинными кусками простыней и шёл работать.
От последнего заворота кишок он и умер 5 июля 1973 года. Умирая, он сказал бабушке: - Ну ты, Вера, долго тут не задерживайся, лет десять поживи ещё и хватит.
8 февраля 1983 года бабушка умерла. Похоронили её рядом с дедом.
С дедушкой прощались всем посёлком: весь транспорт леспромхоза гудел, провожая его в последний путь.

На фото: Дедушка с моим папой.