Интермеццо

К.М.
-яблоко-

Тщетно пыталась она отогнать от себя образ двенадцати здоровенных мужчин с плетьми, сгрудившихся вокруг нагого, растянутого девичьего тела, в яростном эротическом пароксизме, готовых бичевать до потери памяти все более удаляющийся от них объект желания.
А и сама виновата!
Не за чем было листать перед сном Кристину Пизанскую, тот пухлый в мягкой обложке томик, забытый им на журнальном столике, раскрыла наугад, и вот, как всякая прилежная ученица, они ведь во все века были похожи друг на друга: умница отличница, со вздернутым носиком в веснушках, в пыльных бантах на русой головке, тайком, списывая почти слово в слово из «Золотой Легенды», дабы в веках тоже воссиять в славе, Кристина де Пизан свидетельствовала о пытках тезки, девицы Христины.
Но к чему эти кровавые подробности, дотошные перечисления истязаний?
Сладкое солнце Италии скворчит в жирном мареве римских улиц, где-то здесь, он рассказывал, спряталась галерея наслаждений в садистском вкусе, в красках, по кругу в 34 эпизодах, как же она называлась? Сан Себастьян, кажется. Да, баховский тезка. По стенам - образцовое мученичество высшего сорта в изводе Темпесты и Чирчиньяни. Животная страсть агонизирующей плоти, энциклопедия фиксации болевого порога, пособие по утонченному вуайеризму.
Выйдя из ванной, закутавшись в махровое полотенце, она бросила взгляд в пробой чистого окна, выходящего на дорогу без машин и людей, поймав себя на мысли, что прямо сейчас выглядит моделью с напечатанной на дешевом глянце репродукции хопперовской «Женщины, освещенной солнцем». Куда вглядываются покинутые, овеянные холодным ветерком безмолвия, хопперовские женщины? Какие тени невидимо танцуют перед ними?
«Ombra cara».
Нет, это совсем не тени мужчин.
Усмехнувшись, она тихонько промурлыкала глюковскую: «Dove sei?».
Разве не хрипел Вальсингам у Пушкина:
«Где я? Святое чадо света! Вижу
Тебя я там, куда мой падший дух
не досягнет уже».
Тряхнув мокрыми кудрями, она попыталась отогнать утренний морок полубреда, сдуть прах с испачканной по краям мозаики сознания, выложенной блестящими сколотыми камешками случайно спугнутых снов.
В спальне не было зеркал.
Попадая на поверхность стекла, ей чудилось, будто она исчезает в обычной жизни, в пространстве облекающей и объясняющей все бытийности. Кажущееся чуждым, ее отражение будто насиловало отраженный образ, и принуждало вглядываться пристальней,  беспомощно признавая себя совсем другой.
- Не бойся, маленькая вурдалачка, он шептал ей в ухо, походя, - верь мне, сегодня мадемуазель вампиресса выглядит вполне себе очень даже ничего.
Хм, ничего.
Ничего себе!
Она натянуто улыбалась, пусть думает, что шутка удалась.
- Я же говорил, глупенькая, продукт мысли - небытие чистых видимостей. Хоть это и не мои слова, но...
Ей было не до чужих слов, довольно фантастических видений, ласкающих внутреннюю поверхность крепко зажмуренных век. Она верила, если кто-то, смотрит в зеркало, и крадет, и присваивает, и подчиняет ее нагое девичье тело, то отдаваясь ему в мгновенной вспышке отраженного алчущего, всегда чужого взгляда, она не берет на себя за это никакой ответственности. Теперь же, будучи с ним, она оставила зеркала там, где никогда не позволит себе раздеться.
Голым человек брошен в нагую землю.
Этот естественный автомат, вдруг обретший способность к познанию, в поисках идентичности, скалится в поверхность зеркала, но с той стороны находит лишь грязную обезьянью морду, что в недоумении глядит в маленькое ручное зеркальце.
Ритмично натирая ей спину, он тихонько бубнил о недавно прочитанном:
- Понимаешь ли в чем дело, выходящая из воды Венера вынуждена была мстить ненавистной Диане, девственной сопернице, поскольку, вдумайся, соль пота на теле, входящей в зеркало источника, девы, в сто крат вкуснее и желаннее соли моря, случайно осевшей пусть даже и на самом распрекрасном из женских тел, пусть даже это тело богини. Как бы потом эту богиню не малевали от Боттичелли до Гиллиама, все равно у похотливой тетки мало шансов против девы-воительницы, которую, между прочим, увидеть смог лишь тот, кого тут же грохнули.
Она пыталась возразить, дескать, обе богини, кому и чему завидовать? Посадив указательным пальцем пухлый клочок пены ей на нос, он ответил:
- Девственность богини, по словам одного мистика - всего лишь атрибут ее телесного бытия, как и сама телесность - всего лишь атрибут божественной неопределимости. А вся эта процедура омовения нужна была лишь для того, чтобы взглянуть на себя глазами смертного, созерцающего хоть и совершенное, но тело. Вуайеризм обратная сторона нарциссизма. А в божественном изводе слышна нотка садизма, ведь наблюдать свое величие божество будет глазами обреченного на смерть мученика, будь то истерзанный собаками Актеон или забытый в адском котле грешник.
- Забавно! - много позже, уже в постели, листая тонкую книжицу, он вспугнул ее, вот-вот она готова была провалиться в сон, разбросав холодные, как у кавабатовской гейши, кудри по его голой груди, - оказывается, Дианой звали любимую мартышку Линнея! Представляешь? Это тот пентюх, что сподобился заменить «Nosce te ipsum» на заурядное «Homo sapiens».
И перед самым прыжком в глубины сна, сквозь зубы, она пробормотала ему: все потому, что он не любил рыб и рептилий.
Теперь, смотря в окно, она улыбнулась. Конечно, он бесил ее такими выходками.
Умница, но временами страшный зануда. В его берлоге кругом валялись книги и пластинки, ворох исписанных страниц, мятые блокноты с заломанными обложками, хорошо хоть курить бросил, она постоянно запиналась о набитые окурками и оставленные тут и там пепельницы.
У него были свои фетиши.
Искал образ воющей скорби над телом угасшей музы. Да-да, так он определял предмет своего хобби.
Часами всматривался в посмертные фотографии Зонтаг и Худжара, пытаясь услышать этот глухой, подводный сдавленный вой Лейбовиц с Войнаровским.
Ходил взад-вперед, читая ей вслух переписку Акер с Маккензи Уорк.
Они, будто в горячке, тараторил он, загибая страницы, упрекают ее в плагиате, но реальность обгоняет письмо, никто не говорит сам, но продолжает давно начатое предложение, не надо пугаться заводного механизма внутри повествования, это чувствовала Акер, используя чужое письмо без угрызений совести, чужие шестерни и пружины, она трахнула эту реальность! Просто трахнула!
Раз за разом гонял он ддтешную Беду, молча, перенося иглу на край запиленной пластинки задолго до угасания последних аккордов, пытаясь найти в повторяемом тексте незримую пыль, в которую с каждым новым проигрыванием сваливалось естество музы смертного бородатого художника из плоти и крови. Молочные реки. Помнишь кадры учительского Рока? Она, конечно, не помнила.
Ну, болванка, что я на столичной горбушке умыкнул? А, ладно! Все равно.
А где они вдвоем пытаются изобразить Йоко с Джоном? Помнишь? Тогда же мода была, похожи, ведь.
Эльмира с Юрой. Почему бы не разыграть? Ну да, такой башкирский «имэджин». Взгляд, брошенный назад, стертыми с лица глазами. Сильный вопль. Орфический.
Да и потом, помнишь, как оно было?
Ленон приходит к Йоко Оно, выставившей пустые холсты в галерее для завтрашнего забивания в них гвоздей.
Ленон просит забить гвоздь сегодня, до открытия выставки.
Оно соглашается, но за пять шиллингов.
Ленон просит забить воображаемый гвоздь за пять воображаемых шиллингов.
Так и начинается «Imagine».
Двое становятся одним, до тех пор, пока третий не забивает гвоздь в Ленона. За пределами воображения.
Реальность натягивается этим гвоздем так туго, что Марк Чэпмен наверняка никогда не сможет выйти на свободу, потому что свобода до краев наполнена призраками, жаждущими кровавой расплаты.
Искусство требует жертв. Человеческих жертв.
Он все время где-то мотался, ему все время нужно было куда-то бежать, чтобы каждый раз ползти обратно, домой.
Сегодня он прилетал...
Откуда? Да, какая разница!
Она собиралась встретить его.
Глянула на стенные часы, сбросила с плеч на спинку изящного венского стула полотенце, и прошла к платяному шкафу.
Языческая богиня совлекает с себя тело от скуки, а девица Христина, входит в воды вечности, бросая истерзанное тело в пасть случая.
А что делаю я?
Кто смог бы описать этот аккуратно разложенный гардероб?
Интересно, какой стиль выбрал бы он, не забыть бы спросить.
С легкой тошнотой Вульф, или сладкими нотками тления Виткопф, может упруго и холодно, как Даниус и Мантелл, или играя объемами понятий, как Смит?
Может быть...
А вдруг... голой закутаться в шубу и броситься на него прямо там, в аэропорту?
 Кружевной пояс для чулок и тугие перчатки? Не замерзну ли?
Она сгребла одежду на край постели. Застать врасплох.
Такси уже под окном.
Натягивая перчатки сбрызнула кожу фиалковой водой, облачилась в черного соболя.
Ремешок на сандалии никак не хотел застегнуться, и она в миг почувствовала себя подсмотренной в Эрмитаже виталиевской венерой.
Ох, ну уж нет, мраморный посконный русский зад замаячил перед глазами, ваньку нашего хоть в барочном фонтане купай, камаринскую из него не вымоешь, лепил дед Витали с русских баб Венер для собственного удовольствия, а теперь они гниют себе в эрмитажах, и руки прочь!
Это же фальшь, безудержная фальшь!
Она скинула сандальки и достала высокие сапоги.
Выбежала и прыгнула в машину, укутавшись в черного соболя. Бросила быстрый взгляд в зеркало заднего вида.
Каково же было ее разочарование, когда она увидела на лице таксиста усмешку! Не отрывая взгляда от дороги, тихо, сквозь зубы, будто в сторону, он заметил:
- Женщина, заблудившаяся в веренице мужских спин, суетящаяся в поиске ушедшего любовника, зовущая, и словно заклинание, повторяющая, «он не обернется», сегодня, в некотором смысле, стала стереотипом. Бедная Эвридика вытолкнула в мир мифологический фантазм. Впрочем, как многие не вовремя ушедшие герои.
Будто подстегнутая хлыстом, она выгнула спину и подалась вперед.
- Простите, вы про «Ушел и даже не взглянул ни разу» в Царской Римского, или зацепили походя образ Люсиль в романе Эльзы Триоле?
Она рассчитывала на то, что таксист стушуется, и в сложившейся ситуации преимущество перейдет к ней, но он и бровью не повел.
- Милая дама, повремените с примерами! Взгляните лучше на архетип Эвридики с обратной стороны. Представьте: за своей женщиной всякий мужчина обязан спустится в ад, в свой собственный, личный ад, а женщина, что есть сил, заставляет смотреть назад. Остановиться и смотреть. Мужчина знает, она - лишь часть того, что можно увидеть за спиной. Там пройденный путь, подорванные мосты и маршруты к отступлению, унижения и заискивания перед властью, церберы и фурии, все то, что ты хотел бы оставить в прошлом и не вспоминать о нем, - женщина, пожимая твою руку, возвращает тебе. Смотри же! Смотри на меня!
«Умякнуша словеса их паче елея, и та суть стрелы».
В салоне автомобиля стихло.
Ехать было еще долго и, глядя в запотевшее окно, она, вдруг, захотела придумать какой-нибудь оксюморон, трюизм, чтобы все это, наконец, стало глупой, не серьезной шалостью, анекдотом, шуткой, комическим куплетом. Дрогнувшим голосом, она сказала:
- Вы заставили меня сейчас вспомнить Эльзу Триоле, а ведь у нее есть и такой пассаж:
«Любовь, это единственное лишение свободы, дающее силы сражаться с трехглавыми гидрами».
И после внезапно возникшей тишины, таксист еле заметно хохотнул и закашлялся. Приоткрыв форточку, будто в сторону, он заметил:
- Наверняка это очень красиво, но даже Орфею такая риторика не помогла. Да и сил его хватило лишь на то, чтоб всецело отдаться вакханкам.
Дорога уходила дальше, на север.
Ей вспомнились предания, закрепившиеся в мифах многих народов, о северной стороне, как месте перехода в потусторонний мир. Таксист предстал в ее воображении древним и мудрым Хароном, а собственная нарядная и безупречно отороченная черным соболем нагота - метафорой бестрепетной, под ударами сладострастия, целомудренной правды, и в то же время - омытой и умащенной плотью для погребения, ожидающей сошествия мух и вторжения алчных червей.
Чтобы отвлечься от злых мыслей, она оторвалась от вращающейся тьмы за окошком и прошептала в слегка запотевшее стекло:
«Баю-баю, Машенька,
Тиxoe cepдечко,
Проживешь ты страшненько
И сгopишь, как свечка».
Не отрываясь от дороги, таксист медленно кивнул головой.
- Платоновская колыбельная не хуже и не лучше других. Но в сложившихся обстоятельствах «Deh vieni alla finestra» подошла бы лучше. И дело не в окошке.
Она снова приосанилась.
- Вы путаете серенаду с колыбельной.
Таксист прыснул и снова закашлялся. Затем сверкнул на нее коротким взглядом в зеркало.
- Милая дама, разве, увлекая в пропасть гибельной страсти, не поют колыбельную под видом серенады, разве совесть прежде не нужно убаюкать, а иной раз с помощью магнетизма вывести на самый козырек просевшей крыши, чтобы помрачение внезапного пробуждения толкнуло жертву, будто сомнамбулу, в объятья смертного греха?
«С медовыми устами и сахарным сердцем».
Кому поет эту колыбельную песню прекраснейший из развратников? Кто прячется за светящимся в полуночи окном?
Внезапно в лицо ударил ослепительный луч от фар встречного автомобиля, заставив инстинктивно зажмуриться.
Черный зайчик запрыгал по стеклам окон, по гибкому капоту, в хромой попытке схватить внимание, влево-вправо, он резко соскользнул с капота и исчез сбоку или под разделительной полосой.
О чем она думала, садясь в такси?
- Вот, вы уткнулись носом в окно, а представьте себе, Моцарт так целую жизнь провел. Сначала его выбрасывали ко всякому двору как игрушку, нате вам приправу к сорбету. Кланяйся, Вольфи, да улыбайся и упаси тебя Бог попасть не в ту клавишу в нужное время! И после, шлялся он от театра к театру со своими операми, где найти ему место, чтоб пару раз хотя бы дали представление. Не жизнь, а долбанный роуд-муви.
- Расскажите же, расскажите мне о музыке!
Страсть как люблю, когда музыку проговаривают вслух, будто отключая гармонику за гармоникой, приходя к неуловимым частотам, скорее воображаемым, чем слышимым, где-то в области непроницаемого гула, что шастает на чердаке ветхого, продуваемого всеми ветрами старого, давно покинутого дома.
Таксист насторожился, чуть ссутулился, но сразу же откинулся на спинку кресла медленно произнеся:
- Знаете, о чем мечтает профессиональный музыкант? Я имею в виду такой, хорошо выученный, опытный, с оркестровым пробегом, натырканный на классику, на моцартов там с чайковскими? Знаете?
- Откуда же мне знать, - поежилась она, - да и вы...
- Услышать оригинал незамыленным ухом. Вот что. Оригиналы произведений, ставших так называемыми шедеврами мировой культуры. Понимаете? Незамыленным ухом услышать.
- Как это? Как будто они никогда не исполнялись, не звучали?
- Ага. Ощутить в самый первый раз сонный фа-мажор венецианской баркаролы моцартовской Сюзанны, кроткой притворщицы, спускающийся благодаря надетой бауте до грудного «ля». Ржать до колик в смертельно-скорбном фа-миноре над убивающейся из-за потерянной булавки Барбариной, или содрогнуться в нескольких божественных тактах совсем неспроста съехавшего в минор ре мажора финального хора оперы. Я про Свадьбу Фигаро. И это первый попавшийся пример.
- Почему бы не взять партитуру, не прочитать эти ваши любимые моменты в тишине? Обретете свежесть восприятия. Вы...
Таксист щелкнул пальцами и ударил по баранке.
- Тембры.
Иногда хочется обмануть себя извне. Быть обманутым. Безупречная партитура сама по себе красива. Это знали хоть в эпоху арс субтилиор, хоть в эпоху Пьера Булеза.
Но тембры. Они выскабливаются с палитры и наслаиваются друг на друга. Из удвоений, утроений, попросту умножений различных инструментальных звучаний, задействованных единовременно в проведении темы, элемента темы или, в конце концов, «аккордовой подушки», из такого пастиччо, композитор получает одно из сильнейших средств воздействия на воображение слушателя.
Помните моцартовский «voi che sapete»?
Тот, что Пушкин в «Маленьких трагедиях» пачкает перед месье Бонбоньером руками старика слепого?
- Бонбоньера? - она хихикнула, это же вымысел Мёрике. Глупый, к тому же.
- Почему? Ну, любил мастер Антонио сладости, таскал бонбоньерку. Нет дыма без огня.
- Простите, я отвлекла вас, продолжайте про «вой ке сапете».
- А. Так вот, цитирую, и таксист на чистом итальянском произнес:
«Gelo, e poi sento
l'alma avvampar,
e in un momento
torno a gelar»
Помните этот момент?
- Лед и пламя. Онегин и Ленский. Дантевский ад. Всего лишь избитые общие места. Или вы про то, что создателю «Тени Баркова» не было чуждо очарование частого применения в обществе фразы «поведайте дамы, отчего это я в вас такой влюбленный»? Перестаньте, Вы разочаровываете меня.
Она надула губки и уставилась в монотонно перемешивающийся за окошком слой за слоем пейзаж.
- Секундочку, я еще не закончил, ля бемоль мажор в си бемоль мажоре, а? Это же чудовищный сдвиг в то время! Только сожранный яростью Бетховен мог позволить себе подобную дерзость.
Но... но я не только об этом.
Та цитата, в партии солистки-солиста, девушки, играющей мужчину, надевающего женское платье, эту травестийную партию накрывает волной деревянных духовых, на педали валторн. Горячее дерево и холодная медь.
Вы же сдвигали когда-нибудь гаснущие угли, тогда они вдруг вспыхивают и обдают вас выдержанным жаром с интенсивным гулом плотно разгоревшегося пламени?
Вот! Тот самый эффект!
А аромат Турандот у Пуччини, или «profumo dell fiore» в вердиевском Дон Карлосе?
Пряный запах акации, или жасмина в Кармен?
Английский рожок, открывающий, так называемую, арию с цветком, цитирует первую в опере реплику Кармен, но не сворачивается в узел, а выходит и выводит в линию глубоких бемолей уже высохшую надежду на счастье глупого, однажды завороженного этой тональностью, сержанта.
Цветок засох, и тембр грудного меццо-сопрано одеревенел. Ну!
Наверняка вам знаком затхлый воздух католической кирхи с примесью чада, вмурованного в стены и в пол праха, сладкий и ни с чем не сравнимый полированный аромат резных стасидий с подлокотниками в виде рыкающих львов, вперемешку с пылью и ладаном, вспомните-ка тромбоны в сцене явления статуи командора на ритме каменного пульса. Камень гордыни ревнивца против камня жернова повешенного на шею соблазнителя.
Музыка имеет аромат.
Ольфакторные узлы, с помощью которых мы пожираем искусство в прямом смысле этого слова.
- У вас богатое воображение, даже слишком! - конечно она отдавала себе отчет, что такая пошлость может сильно обидеть собеседника, но назойливая болтовня таксиста начинала надоедать, что он вообще о себе возомнил?
Таксист же замолчал надолго.
Редкие встречные машины больше не слепили, да и за окном по бокам все отчетливее проступали очертания привычной среды обитания. Она с радостью заметила, что поездка подходит к концу, уже видны были огни аэропорта.
- Воображение? - вдруг очнулся таксист, нужно обладать развитым воображением, чтоб догадаться для чего написано искусство фуги Баха. Да и для инструмента ли?
Она поморщилась и закуталась поглубже в соболя. Вот ведь надоедливый какой!
- Если задуматься, это роскошное дерево богословской полемики, я имею в виду Искусство фуги, выросло из простенькой цитатки старика Фрескобальди, за которую и ухватился Бах.
Она не стала возражать, хоть таксист и встрепенулся.
- Да, я знаю о посвящении и основной теме. Конъюнктурной, так сказать, да. Но старик любил итальянское больше прусской дворцовой пошлости. Чтоб побольше крови! Помните бичевание в Страстях по Матфею?
А я вам скажу напоследок, таксист притормозил у стеклянных дверей аэропорта и повернулся к ней, плеточка все же вышла повкуснее задолго до, вон хоть у Игнаца Бибера в Розенкранц-сонатах.
Как-нибудь переслушайте этот номер! Там-то хлещут на совесть!
Таксист вышел, открыл дверь и протянул ей руку.
- А, теперь, прощайте!
Она выпрыгнула из такси как ошпаренная и быстро вскочила во вращающийся круг стеклянных дверей, за которыми ее ждало очередное приключение.
На входе толпились люди, вяло и нехотя протискиваясь сквозь арку металлодетектора. Усталым голосом с хрипотцой, пухлый охранник, в выпотрошенной на пузе, форменной жесткой рубашке, окрикивал безликую толпу прибывших к отбытию: «сумки на ленту, телефоны, ключи и металлические предметы из карманов вынимаем».
Встав в очередь, не снимая перчаток, она в беспокойстве прижала клатч к груди. Разве необходимы такие предосторожности?
Подойдя к рамке, она замешкалась и промахнулась клатчем мимо лотка, приспособленного под телефоны и ключи, пришлось быстро наклониться, полы шубы предательски распахнулись, и она едва успела совершить своеобразное балетное па, придерживая полы, чтобы успеть подхватить падающий предмет.
Охранник смерил ее похотливым взглядом, заявив:
- Дамочка, шубку тоже нужно снять, для прохода через рамку.
-Простите? - она стушевалась, но, чтобы не подать виду и скрыть бросившуюся в лицо краску, на несколько мгновений наклонила голову, делая вид, что рассматривает откуда-то взявшуюся и прицепившуюся к шубе ворсинку, ей потребовалась доля секунды, чтобы взять себя в руки, - вы что-то сказали?
Сзади подпирали бубнящие люди, ставящие на ленту рентгена грязные баулы с колесами и без, облепленные не до конца отскобленными с прошлых скитаний наклейками далеких воздушных гаваней.
- Шубку скиньте, вот что.
- Это невозможно, она посмотрела на потного и осклабившегося охранника в упор.
- Тогда до свидания, - хоть, казалось, он и опешил, но постарался достойно отыграть мизансцену. Она огляделась вокруг и увидела охранницу, чуть издали наблюдавшую за ними, стоя на соседней ленте досмотра. Она сложила руки в просительном жесте, обратившись к ней. Та мотнула головой, заявив:
- Если вы готовы пройти со мной в досмотровую.
- Да, спасите меня, мне очень нужно попасть внутрь.
Охранница буркнула сменщику, чтобы заступил на пост, и пропустив ее через рамку, чеканным шагом направилась в досмотровую. Она, обернувшись к охраннице, прошептала:
- Если я скину шубу, выйдет конфуз, вы спасли меня! Благодарю вас!
- Идемте, рявкнула охранница чуть громче положенного.
Оказавшись в досмотровой, она распахнула соболя, представ перед изумленной охранницей в том виде, который должен был как-то объяснить безрассудство и смелость ее молодости.
Она залепетала объяснения, дескать это подарок и сюрприз долгожданному, вот-вот прилетающему из далека любовнику, и образ нагого девичьего тела, должен восприниматься, как символ покорности и усмиренной страсти, ну и все в таком же роде, многоразличные глупости, от волнения и страха суетливо слетающие с уст на бежевый кафель грязного пола.
Охранница грубо прервала ее:
- Девичьего? Но как же вы голой добрались до аэропорта?
- На такси. Мне попался забавный таксист. Представляете, он всю дорогу порол какую-то чушь про служанок в операх Моцарта.
- Не удивительно, пробормотала охранница, обойдя вокруг и слегка чиркнув пальцами в резиновых перчатках по туго застегнутому кружевному поясу чулок.
- Служанок ведь мы выдумали. Сами.
Вспомним.
Когда в образе Пенелопы, мы страдали по загулявшему мужу, служанки помогали распутывать нить. А когда в образе Дианы мы истово желали, чтобы дурень Актеон догнал и отодрал нас в гроте хорошенько, служанки раздевали нас. Наконец, они, служанки, танцевали перед нами, когда мы ловили на невинных личиках отблеск рассеянного взгляда погруженного в очередной гимн Орфея, и вместе с Эвридикой, яростно ревновали к бездушным камням, чудесным образом собиравшимся вокруг него, лишь только он подносил к губам распорку авлоса.
Но.
Служанки безлики, похожи друг на друга.
Спорим, выйдя отсюда, вы не вспомните моего лица?
А ведь я только что сослужила вам службу, в этой неприятной сцене.
Только что.
Глупые мужчины не должны совать свой нос не в свое дело, и, между нами, девочками, пусть засранцы думают, что служанок придумали они, удовлетворяя тем свою вонючую похоть.
Напридумывали сказок!
Хотя бы, - она на секунду задумалась, - о Моцартовских служанках, вы сказали?
А, ну вот Сюзанетта...
Служанка, заставляющая графиню переступить мерзостную брезгливость, надев грязное платье прислуги, или Деспинетта, хитренькая сучка, тайком слизывающая хозяйский шоколад, да-да, слизывающая, модный тогда афродизиак, клушам-хозяйкам, он совсем не к месту в их тупых солдафонских поисках наслаждения, а служанке-госпоже очень даже кстати! Деспина ведь по-гречески госпожа, хотя что я вам говорю, ведь вы и сами знаете. Да. Пусть глупые мужланы думают, что этих и многих других придумали они.
Помните Николсона в фильме «Лучше не бывает», с его формулой женского персонажа «взять мужика и лишить разума с чувством долга»?
Ха-ха… Смешно. Говорю же, ни черта не смыслят!
Охранница несколько секунд дышала открытым ртом, потом, с усилием проглотив комок в горле, прохрипела:
- Но кого на самом деле придумали мы? О чем пишем, что маркируем и проговариваем? Вы читали наше пресловутое женское письмо?
Повсюду страх и ненависть.
Мы все время останавливаем выбор на страхе и ненависти.
Изящно, да, умно - не спорю и радуюсь, но, мы же делаем все, чтобы героини романов испытывали страдания, пережить которые способны только женщины, мы так считаем, и шифруем строчку за строчкой, для себя. Как маленькие девочки, шушукающиеся по углам, мы ловим от наших сочинительниц ясные и вместе с тем запутанные сообщения, шифровки, темный месседж.
Она скривила гримасу, напирая на двойное «с».
- А потом, откуда эта страсть к составлению списков, чего бы тебе хотелось, чего ты никогда не будешь делать, что доставляет тебе максимум боли. Эта придирчивая дотошность в поисках пределов физического тела. Нет, мы, конечно, ныряем в эти ощущения, от перехватывающего дыхание «ничто», до долдонящей затылок кривым и грязным сверлом перфоратора мигрени.
Как в бассейн Хокни или в прозу Дидион.
Там плавает это «ничто». Оно ядовито яркое, кислотных тонов.
Иногда я думаю, а может ли быть у нас все хорошо, ну, там, радость без дискомфорта, заботливые отцы в детстве, идеальные любовники в юности, благодарные и ответственные дети, и особенно дочери в зрелости?
Или везде нас точит этот червь недовольства, съежившийся змей обольщения, внутри высохшего плода познания, которое мы все время пережевываем и выплевываем, пережевываем и выплевываем?
Охранница отвернулась и показала рукой на дверь.
- Вы свободны.
Будто выходя из состояния гипноза, она запахнула шубу, и медленно кивнув, вышла из досмотровой.
Так. Необходимо проснуться.
Взглянув на табло который час, она прибавила шагу и направилась к выходу из зоны прилета.
Из коридора он вышел с какой-то девицей, они смеялись, что-то обсуждали и обменивались номерами телефонов.
Какое разочарование, она застыла на месте с поднятой рукой.
Быстро взглянув на нее, без тени смятения, он коротко попрощался с мнимой разлучницей, перехватил саквояж в другую руку и расплывшись в улыбке двинулся к ней через ограждение.
С легким скрипом развернулась она на каблуках сапожек и зашагала к выходу, считая про себя до ста. Он ткнул ее под лопатку, где-то на двадцати, послышался шлепок сумки об пол, руки его быстро и крепко обвили шею со спины, а в ухо ударил горячий и торопливый шепот.
- Глупенькая девчонка, всполошилась и деру давай!
Ну чего ты в самом деле? - она фыркнула, пытаясь высвободиться, это попутчица, спец по восточноевропейской литературе, сидели на соседних креслах, и я, ну ты же знаешь, с ума схожу по этим сербам с венграми, помнишь, как-то бился над дядькой, что покупал билет на белградском вокзале, чтоб попасть в Белград? Кто он? Ну, вспоминай! Я еще говорил, это что-то среднее между ощущением ложного шнура от светильника у Филиппа Дика и бегущей по сугробам, голой бабой позднего Балабанова?
Она вдруг почувствовала усталость и замерла, ей хотелось остаться так, просто молча стоять, но он развернул ее и начал заклевывать поцелуями.
- Ну же!
Она оттолкнула его. Хватит! Немая сцена. Сюрприз отменяется. Он стоял и растерянно смотрел на нее.
Резким движением, из кармана пальто, она выдернула книжку в мягком переплете, глянула название, веером перебросила страницы от крышки до крышки, дернула подбородком и ткнула книжкой ему в грудь?
Что за "Девица Кристина"?
Он быстро затараторил:
- Мирча Элиаде. Аспекты мифа, история религии, оказывается, романы тоже практиковал, вот…
- Ты меня за дуру держишь? Я знаю кто такой Элиаде. О чем роман?
- В лучших румынских традициях.
Барыня, девица Кристина, порет вожжами крестьян, бросая их в крови на ковер, совокупляется с ними, один же, заподозривший измену в особо крупных, любовник-управдом, в порыве ревности и в пылу разврата, стреляет ей в спину. Девицу хоронят в погребе, со временем, она становится вурдалаком, наводящим суету в своем и в окрестных селениях...
- Это она тебе подарила?
- Да нет же! Нет! С месяц назад купил, чтоб в полете почитать, но только в книжках герои прочитывают пухлые тома за перелет, а в реальности, на высоте не всегда есть дело до текста, особенно когда устал как собака бездомная.
- Тебя никто не гонит. Ты сам убегаешь.
Он виновато улыбнулся и с удовольствием провел рукой по рукаву ее шубы.
- Французское название черного, sable, произошло от русской зверушки - соболь.
Она перехватила его запястье.
- Там внутри, под ней, ничего нет. Но теперь тебе туда нельзя.
Он расплылся в улыбке до ушей, и тут же пропел:
«Тише мыши, кот на крыше»!
Выхватив из внутреннего кармана пальто телефон, коротко скомандовал в трубку: мутабор, затем подхватил ее под локоть и стремительно двинулся к выходу. Растерявшись, она подчинилась, но по дороге как следует надулась.
Что все это значит? Он мурлыкал какую-то незнакомую мелодию и весело на нее поглядывал. Вот дурак!
На парковке их ждал роскошный лимузин.
- Давний дружок вспомнил про должок. - он распахнул перед ней двери - Прыгай, алле-оп!
- Что за фокусы?
Погоди-ка, ты знал, что я приеду тебя встречать? Или все эти штучки для специалистки по восточноевропейской культуре с соседнего кресла, чтоб бросить ей в лицо пыль?
- А ну перестань!
Я знал и все рассчитал загодя. Но не учел гнев божественной, отступившей под священные звериные покровы. Поэтому кое-что в программе придется подкорректировать. Не вести же тебя голой в ресторан, а я зверски голоден! Может придумаем еще что-нибудь, по дороге.
Он постучал в перегородку и автомобиль незаметно тронулся с места.
- Так. Теперь о сакральном.
Уж если мне выпало искупить вину кровью, то вот тебе жезл.
Носком начищенного до блеска оксфорда, он подтолкнул к ней саквояж. Внутри она нашла роскошную витую кожаную плетку, и громко расхохоталась.
- Идешь к женщине - возьми с собой плеть? Как мило! Все равно ты дурачок! Она поиграла фигурной ручкой. Там же все - наоборот.
- Ну, в конечном итоге плеть предназначалась женщине. А потом, сдается мне, Ницше понравилось бы как Лу охаживает его такой красоткой. Смог бы он замахнуться на рыжую чертовку Саломе? Вот вопрос!
Она улыбнулась.
- Глупенькая, я же знаю о твоей давней страсти к полоумному усачу, а тут оказия, увидел, и не смог после этого уйти без этой штучки.
- Куда едем?
- В одно хорошее место. Кстати, там мы сможем произвести предварительные испытания... орудия... Я прощен?
Не дожидаясь ответа, он в долгом поцелуе приник к ее шее.
Полы шубы разошлись и ее запах смешался с запахом пушного зверя и бычьей кожи, все крепче опьяняя ее.
Стиснув резную ручку плети, она откинулась на бархатную спинку сидения, бросив взгляд в тонированное окно.
Там в вычурном старинном придворном танце все так же кружилась непроглядная Тьма.