Маринкина избушка

Давным-давно в глуши лесной за фермой,
Через овраг и глинистый ухаб
Проложен путь был сумрачный, но верный.
На сенокос туда ходили все: от мужиков до баб.

Трава росла там жирная, ей Богу.
Хватало на зиму повити все забить.
Таскать копёшки звали на подмогу
Даже детей. Да что тут говорить:

В то время же работали на равных.
Чуть свет: на выгон провожали всех коров.
А семилетки в пастухах были за главных,
Уклад труда в деревне был таков.

Так вот: то место злачное с травою жирной
Облюбовали деревенские не зря.
Трава росла в кругу за перелеском длинным
С апреля раннего и до морозов ноября.

Но вот гребли когда, всё грабли зацеплялись,
И попадались от бревна трухлявые куски.
И мужики, и бабы разом удивлялись,
Да вот догадки строить было им не по-людски.

Под вечер, ладно справившись с работой,
На вырубке садились отдохнуть.
Все в думах, хлопотах, заботах.
И о каких-то брёвнах не решили вспомянуть.

В ту пору рос в деревне Афанасий,
Из рода древнего от Афанасия-отца.
Был молод и со старшими не ведал разногласий,
А телом крепок и красив с лица.

Он унаследовал от предков всё благое:
Искусство бондаря, плетение лаптей.
И было в дар ему дано знаменье родовое:
Мог видеть одинаково и Бога, и чертей.

Афоня знал в лесу места такие,
Где не ступали ноги никогда.
Зимой и летом протоптал лога крутые,
Один исследовал речные берега.

Схватив корзину (можно же: конец покоса),
Умчался парень – нужно лыко обдирать.
И шёл он почему-то в место сенокоса,
Хотя поближе можно бересты собрать.

Пришёл на вырубок, корзину в тень поставил,
А под ногами топчется трухлявая щепа.
Поднял огрызок, знак на нём оставлен:
Кресты с костями, серпы, черепа…

Присел тихонечко, а голову в траву так тянет.
И приклонил на кочку - сон окутал вмиг.
Открыв глаза, увидел дом с крыльцом и баню,
А у забора - дети, баба и старик.

Он кулаком продрал глаза сначала,
Решил: «Схвачу корзину, ноги унесу».
Тут вспомнил: бабка давеча болтала
О староверах где-то там в лесу.

Закрыл глаза – и снова всё пропало.
Всё то же солнце, небо и трава.
Афоне любопытно шибко стало,
Опять прилёг, и кругом голова.

Убрал ладони от чела, взглянул он:
А у забора женщина лицом немолода.
И тут же память будто всколыхнуло!
Маринка здесь жила – одна вдова.

Шаг сделала к нему. Всё ближе. Чертовщина!
Афоня глаз не мог уже сомкнуть.
Стоит пред ним Морена, не Марина!
Заносит серп, чтоб шею полоснуть.

Он тёр глаза, что инда жгло до боли,
Ногами грёб и пятился назад.
Куски бревна все руки искололи.
Всё ближе, ближе был Маринкин взгляд.

Упал, уснул и вечером очнулся.
Что было тут, попробуй отгадай.
Поднялся, взял корзину, отряхнулся
И побежал. Как звали - поминай!

Ходили после место то проведать,
Да только не было ни дома, ни людей.
Афоне верили: он мог нечистым ведать.
И дар его с тех пор стал только лишь сильней.

Прошло два века уж, а помнят всё старушки,
Из уст в уста передают ту быль.
Жива история Маринкиной избушки,
Где чуть Афоню серп не погубил.