На острове Буяне

        1.  Переступи порог

     Иван очнулся на берегу, в песке и иле, откашливаясь, крича несусветное
небу, рыдая, оттирая глаза от жгучих слёз грязным рукавом и, наконец, затих
и расплылся в счастливом недоумении – живой! Живой!!!

     Полуденное солнце слепило, ясное небо умиротворяло, овевая ласково ветерком.
Мерный шелест прибоя утомил бедолагу, и он уснул, по-детски всхлипывая во сне и
подёргивая то рукой, то ногой, то грозя какому-то неведомому обидчику.

     Проснулся под вечер. Вскочил недоумённо, огляделся и ощупал себя, тихо
выругался и улыбнулся: цел, всё на месте, только тёплая шишка на затылке налилась
да одежда, высохшая на нём, скрипела и грубо отирала кожу. Он встал, пошатываясь,
и пошёл вдоль берега, не зная куда, просто потому, что ноги сами несли. В животе
заурчало, напоминая, что кроме чуда спасения есть и обычный голод.

     Речка за поворотом сделалась шире, и на противоположном берегу Иван увидел
дымок. Не долго думая, скинул тяжёлый кафтан и, крестясь, вошёл в воду. Течение
было ленивым, и скоро он выкарабкался на ту сторону, отряхиваясь, как пёс. К дому
привёла его не тропинка — её не было, — а запах: горьковатый дымок смешивался с
ароматом печёной рыбы. Такой запах мигом прогоняет всякое раздумье.

     Иван увидел ветхую крышу, возвышавшуюся над бурьяном, а затем и избушку на
высоких опорах,  похожих на курьи ноги. У окна сидела старуха, в почерневших
руках которой с неимоверной скоростью сверкали спицы и на глазах вывязывался не
то  носок, не то чулок. Увидев Ваню, она не испугалась, только кивнула в сторону:
«Заходи, гонимый, — хрипло произнеся, — раз уж река принесла, значит, неспроста».
 
     Иван забрался по скользким перекладинам лестницы и раскрыл со скрипом
избушку. Поклонился, сел, не говоря ни слова, на чурбачок у порога и оглядел
жилище, в котором все оказалось проще и обыденнее, чем в страшных сказках. Ни
летающей ступы, ни жар-птицы. Была глиняная печь, полка с берестяными
туесками, пучки сухих трав под потолком и тот самый неуловимый запах — дыма,
глины и жизни, прожитой здесь, на краю леса и реки. В углу лежала охапка луба, на
стене висела старая, истрёпанная сеть.

     Старуха не отрывалась от вязания. Ее пальцы, похожие на корни старого
дерева, двигались с какой-то нечеловеческой, гипнотизирующей быстротой. «Садись,
ешь, — бросила она в пространство, не глядя. — Силы набирайся. Дорога тебе еще
долгая предстоит».

     Иван покорно сел за стол, схватил запеченную в глине рыбину. Мясо было
плотным, дымным и невероятно вкусным. Он ел, чувствуя, как тепло разливается по
иззябшему телу, а тревога понемногу отступает, растворяясь в мерном постукивании
спиц.

     Только опустошив последний кусок, он осмелился поднять глаза. «Как бабушку
звать-величать?» — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Старуха наконец
остановила работу, и её взгляд, острый и светлый, словно у молодой птицы,
ставился на Ванино лицо. «Звали по-разному, — проскрипела она. — А теперь и
звать некому. Яга — и все. А тебя река принесла не от хорошей жизни. Беглый?»

     Иван кивнул, удивляясь собственной откровенности. Рассказал про барщину, про
побои приказчика, про долгую дорогу на север. Баба Яга слушала молча, снова
взявшись за спицы. Когда он закончил, она сплюнула в угол. «Глупость, — резко
сказала она. — Бежать — не путь. Река тебя ко мне принесла не для того, чтоб ты
дальше без оглядки метался. Тебя на остров наш Буян неспроста вынесло. Судьба,
значится. Утром покажу тропу. Выведет на большак, к лесному народу. Будешь
корчевать лес — сила твоя, видать, есть. А теперь спать».

     Она махнула спицей на широкий полок у печи. Иван, не переча, устроился на
жесткой лубяной подстилке, укрывшись своим же кафтаном. Огонь в печи догорал,
отбрасывая на стены пляшущие тени. Перед сном он видел, как старуха, отложив
вязанье, долго и неподвижно смотрела в черное квадратное окно, в котором
отражалось пламя. И в этой позе было нечто вечное и бесконечно одинокое — будто
она сторожила не только свою избушку, а сам этот поворот реки, эту грань между
мирами, куда, как щепку, занесло его.

     Так и пролежал Иван без сна, пока утро не занялось. Старуха, невесть куда
пропавшая, нежданно склоняясь над ним, протянула мешок. «Ты не смотри, что ветхий
– вещи в дороге необходимые, а кое что и чудеса творит. Хлеб да соль» —
пробормотала она, суя ему в руки еще и небольшой, туго перевязанный узел из
грубого холста. — «Спички в воске. Путь не близкий, да и погода нынче
растребушица — с полудня может завыть. Тропу не теряй: иди по меткам на соснах —
зарубки в виде креста. Где кончатся — там и выйдешь на просеку, а там уж и гул
топоров услышишь.»

     Иван взмахнул мешком на плечо, ощутив внутри не только обещанный хлеб, но и
нечто твердое, угловатое, обернутое в мягкую ткань. Поклонился молча, по-мужицки,
касаясь лбом костяшек собственных пальцев. Старуха кивнула, стоя на пороге, и
снова ее взгляд ускользнул куда-то за его спину, в седой туман, поднимавшийся с
реки. Будто провожала она не его, а то незримое, что с ним пришло и что теперь
должно было уйти.

     Тропа вилась меж мшистых валунов и коряг, точно чуяла сама, куда вести. Лес
стоял густой, сырой, нехотя пропускающий утренний свет. Зарубки, как и сказала
старуха, встречались исправно. Иван шел, прислушиваясь к тишине, которая здесь
была не отсутствием звука, а особым гулом — от земли, от деревьев, от тяжелого
неба.

     К полудню он вышел к ручью, чтобы передохнуть. Развязал холщовый узел.
Внутри, рядом с завернутой в тряпицу солониной, лежал тот самый твердый предмет —
небольшой, почерневший от времени железный гвоздь, похожий на корабельный. Иван
повертел его в пальцах, ничего не понял, но спрятал за пазуху, почувствовав
странное тепло от металла. Хлеб оказался тяжелым, влажным, с тмином — таким, что
один ломоть мог дать сил на целый день.

     Он уже собрался идти дальше, когда с той стороны, откуда пришел, донесся
долгий, пронзительный звук — будто кто-то дунул в пустую бутыль, да так, что эхо
разошлось по всему лесу. Иван обернулся. Тропа за его спиной была пуста и
молчалива. Но теперь он знал, что этот звук — напутственный, и что старуха у окна
больше не сторожит его поворота реки. Он повернулся лицом к просеке, поправил
мешок и зашагал быстрее, уже почти физически ощущая впереди далекий, мерный стук
— гул топоров, зовущий к людям.



        2.     Говорящая печь

          Неширокая просека, поросшая по краям молодым ольшаником, постепенно
сужалась. Лес пошел гуще и темней. Сосны сменились елями, меж которыми цепко
вился папоротник. Воздух стал неподвижным и сырым, пропитанным запахом прелой
хвои и грибной сырости. Свет пробивался скупыми столбами, в которых медленно
кружилась мошкара. Зарубки на деревьях попадались все реже, а потом
и вовсе исчезли. Иван остановился, прислушался. Ни гула топоров, ни признаков
просеки. Была только глухая, давящая тишь, нарушаемая редким стуком дятла
где-то в вышине.

   Иван брёл уже наугад, продираясь сквозь бурелом, пока не наткнулся на
поляну. Вернее, на заросшее крапивой и репейником прямоугольное основание
сруба, почти сгнившее и втянутое во влажную землю. Посреди, как забытый
великан, стояла печь — или то, что от нее осталось: груде почерневшего кирпича и
глины, над которой еще держался обвалившийся свод, похожий на череп огромного
зверя. Из темного жерла, однако, слабо, но верно тянуло сухим теплом и пахло
печеной картошкой.

— Стоять! — раздался изнутри сиплый, обрывистый голос. — Кто шастает? Чего
надо? Подати не принес, указ не везешь, а ноги свои в мою вотчину суешь! — Из
провала выполз клуб сизого дыма, приняв очертания долговязого, сутулого мужика
с лицом, как треснувший кирпич. Дух-печник круто вертелся на месте, разглядывая
Ивана.

— Мешок, — бубнил он. — С пузом. А в пузе — гвоздь. Интересно. Ну, давай,
спрашивай, коли пришел. Три ответа дам. Один — как мед, два — как зола. Выбирай с
умом, коли он есть.

  Иван молча поклонился, робко поглядывая на едва различимый силуэт. Дух,
похоже, это оценил.

— Ладно. Слушай. Первое: иди к людям, что лес валят, да не сближайся ни с кем.
Самый молчаливый — и есть самый опасный. Второе: гвоздь тот брось в первую
лесную воду, что встретишь, и больше о нем не думай. Третий совет… — печник
на мгновение застыл, и дым его стал гуще. — Третий: когда путь раздвоится, бери
левое. Всегда левое. Левое! Запомнил? И по забудь-траве не шастай!  А теперь
катись. Мне спать.

Оторопевший Иван хотел что-то спросить, но дух уже растекался, втягиваясь
обратно в темноту топки, будто его и не было. Осталось лишь тепло да тихий
смешок, похожий на потрескивание углей.

Иван несколько замешкался и, разминая в кармане тот самый гвоздь, пытаясь
уложить в голове советы, что, как и дух печника, висели в воздухе, бестолковые и
важные одновременно. Первый казался житейской мудростью, но отзывался в душе
пустотой. Второй — легким избавлением от непонятной ноши. А третий… был прост,
как удар топора. И что там про траву? Иван тронулся с места, оставив позади
теплый остов печи. Он не бросил гвоздь в ближайшую лужу и не решил заранее, как
вести себя с людьми. Но когда тропа, спустя час, и вправду разошлась надвое, он,
почти не раздумывая, свернул налево.

Левая дорога круто пошла в гору, к редкому, освещенному закатом сосняку.
Сквозь стволы уже был слышен не просто гул, а ясные удары топоров, далекие
окрики и сизый дым костров. Иван поправил мешок на плече, почувствовав под
пальцами сквозь холст твердую краюху хлеба. Впереди были люди. И что бы там
ни сулил совет духа-печника, это было все, что ему сейчас было нужно. Он зашагал
навстречу звуку, и гвоздь за пазухой лежал неподвижно, холодный и тяжелый.

       3.  Колодец

              Тропа, казалось, вела прямо к людям. Но сосняк, редкий и
веселый сначала, стал густеть. Стволы сдвинулись теснее, сучья сплелись
в непролазную сеть, сквозь которую едва пробивался свет. Звуки топоров
и голосов, еще недавно такие ясные, вдруг потеряли направление, отдавались
то справа, то слева, то сзади, и каждый раз Иван сворачивал на новый, едва
заметный след, надеясь вот-вот выйти на поляну.

    Лес вдруг замолчал — ни птицы, ни ветра. Только собственное дыхание
да хруст валежника под ногами, который отдавался эхом, будто кто-то невидимый
шагал вплотную за спиной. Иван обернулся — лишь голые, корявые стволы,
уходящие в сизую мглу. Он ускорил шаг. Воздух стал влажным и холодным,
пахнущим прелым мхом и чем-то еще — сладковатым и гнилым, как заброшенная
пасека. И тут он заметил: знакомые деревья. Тот самый дуб с расщепленной
молнией вершиной он уже проходил. И пень-исполин, похожий на спящего медведя, тоже.
    Мать честная, не иначе, леший водит! Сердце застучало тревожно и
часто. Иван резко свернул с тропы, решив идти напрямик, но чаща встала стеной.
Сучья, будто живые, цеплялись за его мешок и кафтан, тонкие плети хлестали
по лицу. Он отмахивался, спотыкался о невидимые корни, путавшиеся под ногами.
А лес вокруг начал меняться. Из темноты между сосен стали проступать лица —
не лица, а их подобия: сучковатый нарост, напоминающий скорченную гримасу,
сплетение ветвей, похожее на плачущий овал, темная дыра в стволе, пристально
и пусто глядящая на него. Они не двигались, но поворачивались, куда бы он ни
бросился. И скрипучий, потрескивающий смешок – теперь он летел со всех сторон,
отражаясь от каждого дерева.

    Ивана вдруг обуял животный, бессмысленный ужас. Он перестал думать,
забыл и про гвоздь, и про печника, и про людей. Единственным желанием было
бежать, вырваться из этого сжимающегося живого кольца. Он рванул, сломя голову,
не разбирая пути. Колючие ветви рвали одежду и кожу, земля уходила из-под ног,
он катился в овраг, хватался за скользкие корни, поднимался и снова бежал.
В ушах звенело, в глазах темнело от накатившей тошноты.

   Не помнил Иван, как вынесло его на лесную опушку. Просто вдруг – хруст
под ногами сменился мягким шелестом прошлогодней травы, а давящая теснота леса
отступила, открыв перед ним широкий просвет. Рухнул он на землю, на спину. Над
ним в кронах опушки небо чистое, синее, и тишина – настоящая, глубокая,
беззвучная. Только кровь стучала в висках, а легкие горели огнем. Лежал Иван,
не в силах шевельнуться, и мелкая дрожь понемногу отпустила его. Гвоздь за
пазухой впился в ребро, напоминая о себе острой, почти успокаивающей болью. Он
был здесь. А значит, и сам Иван – тоже.

    Поднялся не сразу, лишь почувствовав неодолимую жажду. А поднявшись,
предстал пред колодцем. Сруб старый, замшелый и покосившийся, будто его
выпихнули из земли неровным зубом. Иван, подойдя ближе, заглянул в нутро,
ожидая увидеть в воде свою измученную голову.

    Но тёмная вода в колодце сперва не отражала ничего, а тут вдруг
прояснила и показала Ивана – не теперешнего, а в день, что был лет пять назад,
да барскую дочь на крыльце, его подношение ей –  дикую грушу и её смех, звонкий
и колкий, пронизывающий унижением, как битое стекло.

   Вскипел тогда Иван, но не ответил словом – ответил делом. Ночью подпалил
конюшню, где стояла её любимая лошадь. Животное из огня всё же вывел, не взял
грех на душу. Так его барин ещё и наградил за это –  но страх, стыдоба и запах
гари остались в нем, как шрам. Он видел это теперь ясно, как будто стоял там
снова, и жар огня лизал его лицо. Знал ещё, что высекли Макарку, барского конюха,
за недогляд.

    Стоял Иван над постыдным своим отражением, сжав края скользкого
колодезного сруба. Одна только мысль крутилась: засыпать. Закидать камнями,
забросать землёй, чтобы никогда не знала вода об его подлости. Руки уже
потянулись за валявшимся булыжником. Но тут в кармане кафтана пальцы наткнулись
на узелок – соль бабкину.

Почудились слова старухи: «От скверны внутренней очищает, коль в источник её
кинешь». Не про воду речь, понял он. Про источник памяти.

    Развернул сверток. Белые кристаллы блестели в последнем свете. Не думая,
бросил всю горсть в колодец. Соль ударила в темную воду не шелестом, а глухим
шипом, будто раскаленный металл коснулся льда. Отражение содрогнулось и начало
растворяться, как картина, написанная на тумане. Смех барской дочки стал тише,
 жар от огня сменился холодной дрожью воды. Затем все исчезло. Вода стала просто
водой – темной, глубокой, без прошлого.

    Иван зачерпнул ее рукой, пил долго и жадно. Вода была, вроде,
горьковатой, но чистой. Он напился, чувствуя, как стыд, тяжелый и острый, как
тот гвоздь за пазухой, стал чуть легче. Не исчез, но перестал резать живое. Он
прикрыл колодец обломком доски, словно закрывая страницу, и двинулся дальше, к
звукам топоров.

              Гвоздь холодно прижимался к груди, шаги были тверже. Впереди были
люди, а этот его путь теперь казался совсем не случайным.


    4.   Лесной дух Ряха

    Долго ли, коротко ли шёл Иван, решил перекусить. Достаёт из мешка
бабкину хлебную горбушку – что такое? А это и не горбушка вовсе, а
 лапоть. Иван диву даётся и опять робость его берёт –  кто это с ним
 шутит? Огляделся – никого. Собрался было двинуться дальше, но
 что-то заставило его оглянуться на оставленный лапоть.

    Из-под корня старой ели, будто сама земля шевельнулась, показалась
невысокая, корявая фигурка. Она была вся в древесных стружках, шишках
 и сухих листьях, а вместо лица – лишь бугристая, как у старого гриба,
поверхность с парой блестящих, как мокрые камушки, глаз.

— Хлебушка захотел? — послышался скрипучий голос, будто сучок о
 сучок трётся. — Он у тебя вон на той сосне дозревает. Вместе с тряпицею.—
Это не было колдовство, а какое-то досадное искажение здравого смысла.

— И какого лешего ты это делаешь? — спросил Иван, и в его голосе
прозвучала не злость, а усталая досада, как у человека, который в
сотый раз наступает на одни и те же грабли.

— А чего они на своих местах-то? — скрипнул дух, почесывая бок о
 кору. — Порядок твой — скука одна. Вот лапоть на дороге — это загадка.
 Горбушка на ветке — мысля. Ты ищешь путь, а он у тебя за спиной уже
трижды свернул. Веселье! Хи-хи-хи!... Я Рряха! – вдруг отчётливо представился
 лесной дух.

Иван потрогал гвоздь у груди. Его жёсткий холодок был чёток и ясен,
единственная твёрдая точка в этом перепутанном мире. Кажись,
Ряха не просто шалит – испытывает, проверяет на прочность внимание,
лишает привычных опор. В лесу, где лапти растут на ветках, только то,
 что ты крепко держишь в голове и в сердце, остаётся при тебе.

— Моё — при мне, — тихо, но твёрдо сказал Иван, глядя на блестящие
глазки в бугре. — А твои шутки — как пыль. Подул ветер — и нет их.
Ряха на мгновение замер, словно удивившись. Потом живо защёлкал
хворостом, растворяясь в лесной чащобе:
— Ну и держись крепче…  Крепче… — и голос его растаял в шелесте листьев.

    Иван вздохнул, подобрал с земли второй лапоть, нашёл свой мешок и
двинулся к звуку топоров, который теперь слышался чётко, не умолкая.
Лес вокруг будто выдохнул, вернув вещам их простое, грубое назначение.
Только где-то в глубине души остался лёгкий, едва уловимый осадок
 несуразности, как напоминание, что путь его и вправду лежит места,
где ничему нельзя удивляться.

    Шёл Иван, прислушиваясь к топорам, но уже не спешил. Сунул тут руку
 за пазуху – что такое – нет гвоздя! Обшарил мешок — действительно,
 нет. Тот самый, с причудливой шляпкой, что старуха вручила со словами:
 «На упрямый случай». Вывалил всё на мох: краюху, тряпицу. Пусто.

Иван даже присел, почесал затылок. И тут из-за соснового корня раздалось
 сдержанное, будто придушенное: «Апч-ху!». Не чих даже, а этакое
 странное шмыгающее всхлипывание. Иван резко обернулся — никого.
Но его собственный пустой мешок, который он только что держал в руках,
 теперь аккуратно лежал на еловой лапе.

   «Ряха, — сказал Иван в пространство. — Это не по-соседски. Отдай вещь».
 Лес молчал. Тогда Иван стал ходить кругами, вглядываясь в бурелом.
Искал не духа, а несообразность: что тут лишнее? Камень на пне? Шишка,
 сложенная пирамидкой? И снова — «Ап-чхи-и-и!» — уже звонче, откуда-то
 сверху. Иван поднял голову. На сосновой ветке сидела ворона, но как-то уж
слишком прямо и неестественно, словно нахохлившись от обиды. А из-под неё,
 прямо перед носом Ивана, с лёгким шуршанием упала… его же тряпица.

   «Дурила, — беззлобно пробурчал Иван, поднимая тряпку. — Играешь, как баба».
Он уже собрался идти дальше, махнув рукой на пропажу, как вдруг его взгляд
упал на большой рыжий муравейник у подножия сосны. Что-то в нём блеснуло.
 Иван присел, разгрёб верхушку палкой — заулыбался. В самом сердце
муравейника, среди хвои и сухих былинок, лежал его гвоздь. И муравьи уже облепили
 его, пытаясь сдвинуть с места, словно приняв за диковинного жука.

   В тот же миг где-то прямо за его спиной грянуло оглушительное, раскатистое,
 победное: «АААПЧХИИ-УУ!», от которого посыпались сосновые шишки. Иван
 не удержался и захохотал густым, грудным смехом. Он вытащил гвоздь, отряхнул,
сунул за пазуху. «Ну что, доволен? — спросил он, оглядываясь. — Наигрался?»

   Ответа не было. Но теперь Иван шёл иначе — плечи расправились, шаг стал
увереннее. Он понимал: Ряха не враг. Это как встретить на дороге назойливого,
но беззлобного пса, который только и ждёт, чтобы с ним позабавились.
Настроение его, странным образом, поднялось. И гвоздь теперь Иван держал
 в кулаке, уверенный, что так будет надёжнее.

   Топоры впереди стучали уже совсем близко, а где-то сбоку, в чащобе,
слышался лёгкий, едва уловимый хруст веток — будто кто-то невидимый
 и несуразный топал следом, не отставая ни на шаг.

   Иван шел, нажёвывая с аппетитом душистый хлеб, делясь небольшими кусочками
 со своим странным спутником и, не оборачиваясь, отчетливо слышал жадное, с
 придыханием, чмоканье. Пускай и Ряха себе подкрепится. С таким попутчиком,
пожалуй, и дорога покажется короче.