Теплая гниль

 
  За озером, где густые плетни
  Напитаны влагой до синих жил,
  Где ветер свистит на ветви,
  Одинокую могилу ворон сторожил.
 
  Ворон — гробовщик в черном сюртуке,
  Чистит тугие часы на хвосте.
  Он властвует: «Смерть догонит, труха в тюке», —
  И клювом расколотым точит на суке.
 
  Да кошка здесь схоронена, на сносях была.
  Каменелостью дети осталися,
  Рёбра граблями раскинуты —
  Это смерть постаралась, разверзала.
 
  Кинута в борозду да ногами притоптана,
  Леденелая, оскорбленная совестью,
  Плотно стиснута, почернелая,
  Уничтожена чужой спесью.
 
  Плоть — земля. Сырая, с гнилой почвой,
  Да глаза — две сухие бусины.
  Не растёт живот, он разорванный.
  Шерсть свисает гнилыми тряпками.
 
  Тело матери — это церковь холодной зимой:
  Там лишь шорохи и темень скалится,
  Органы — ветошь хрупкая, срослась в один слой;
  Это сгнивший свивальник тянется.
 
  Нежностью, как пеленкою,
  В конуре
  дети спят шестерёнками.
  Мрачной безвестью завербованы,
  Не увидели жизни ни проблеска.
 
  Всё ночь лижет пятки,
  остатки
  Когда-то грациозных, изящных лоз,
  Виноградом бродившим
  омытые складки,
  Как когтём оцарапаны фигуры тощих берёз.
 
  Склизкая, грязная гусеница, вся в прыщах,
  Жуёт кожицу, вздувая жирный зоб.
  У неё на боках — как засаленный прах —
  Семь мешков из гноя и восемь колов.
 
  Растекается нутро с детьми, как вязь.
  Огорчившись, жаба сидит, как консьержка:
  «Мать и дети навеки — неразрывная связь».
  Эта липкая масса — мёртвая поддержка.