В мраморе

У Головково им досталось,
Почти вся группа полегла,
В Петрищево едва пробрались,
Стоят где немцы. Сжечь дотла!
Конечно, жалко мирных граждан,
Но ведь сжигали и Москву!
А фрицев бить - какая жажда,
Огонь как символ торжеству!
В два ночи вспыхнули три дома,
Один узлом что связи был.
Дом старосты – была б истома,
Когда б его дымок накрыл.
Но Зою староста заметил,
Схватил, скрутил и немцам сдал,
Что партизанку обезвредил,
Бутылку водки он забрал.
Пытали Зою, долго били,
Раздев почти что донага,
Ремнями тельце превратили
В ожоги, как от утюга.
Кричал фашист, слова чеканя,
Ты кто? Откуда? Шнеле! Швайн!
Она сказала только  «Таня»,
Не выдав ни одну из тайн.
А утром Зою на морозе
Вели раздетую на казнь,
Смотрели люди, как в гипнозе,
Такая что была боязнь.
У виселицы многолюдно,
На фото щёлкали, глумясь,
Хоть Зое было очень трудно,
Воззвала, к людям обратясь:
Меня повесят пусть, иуды,
Но двести миллионов – нет!
И отомстят, поверьте, люди!
Фашистам не видать побед!
Удар ногой по табурету,
Повисло тело, вот и всё.
Но как летящую комету,
Не остановишь колесо.