Я гулял по улице Думской..

Я гулял по улице Думской, молодой, шибутной, горящий. Мне казалось, что это жизнь, мне казалось, что я — настоящий. Был заносчив и весел, и глуп, но смотрел широко прямо в небо. Где-то там пролетал самолет, заставляя лишь думать смело: о себе, о мирах, о свободе. Я гордился собой и был прав: если встретишь в пути невзгоды, стой покрепче на двух ногах. Крепкий кофе, табак и мечта: быть счастливым и быть всегда. Этот город и есть мой дом, я искал его много лет, столько песен испето в нем, вот бы где-то оставить след. Двадцать пятое. Май. Закатом устилается в даль небосвод, я смотрю на салют и петарды, так по-детски разинув рот. Все вокруг мне казалось былью, нереальной красивой сказкой, ночь в порту корабли усыпила, как детёныша, маминой лаской. Я смеюсь и вдыхаю жадно, словно это в последний раз. Завтра, думаю, в гости двину, через месяц вернусь как раз.

Двадцать пятое. Май. Светает. Я стою перед зеркалом в пол, сквозь него кто-то смотрит устало и кладет телефон на стол. На лице ни намека смеха, а в глазах — ледяная сталь, и по комнате тихим эхом раздается его: «Мне жаль». И меня пробирает дрожь, осознанье — прошло семь лет. Я в руках его видел нож, он на сердце оставил след. Нет, не шрам, а скорее клеймо. Я хранил его все года, как признание одного: предал сердце и предал себя. Два билета — Москва или Питер, мне уже не важно куда. Даже если все тут видел, в этот раз в небо смотрит не я. Мне уже не до свободы, крепкий кофе теперь не пью, вроде дом, но не по погоде, да и, думаю, не потяну. Я привык во всем сомневаться, от своей мечты отказавшись. Да и поздно теперь возвращаться, нужно было все это раньше.

Вечереет, глотаю дым, и шумит за окном салют. Я хотел бы не быть пустым и кричать, подняв руку: «Я тут!», пробираясь сквозь толпы к друзьям, но теперь здесь нет никого, кто был дорог моим глазам, кто б со мной разделил мой путь.
Так что, мой милый друг, послушай: если хочешь чего-то — держись. Пусть накроют печали и муки, стой покрепче, ногами упрись. За мечту и свою свободу ты цепляйся с последних сил, чтоб потом, в ночи у камина, не жалеть, что ее упустил.