Творческая интеллигенция в объятиях власти

К 100-летию выхода романа Юрия Олеши «Зависть»

«Он поёт по утрам в клозете». Интересно, что едва ли не все, кто писал о романе Юрия Олеши (1899-1960) «Зависть», начинали с тех же слов, с которых начинается и сам роман. Первая же фраза требует осмысления, определения собственного отношения, задаёт тон. «Зависть» в книжном мире – не актёр, рассказывающий историю, а боксёр, который бросается в атаку сразу после гонга. И с первых же секунд ясно, что он вышел на ринг побеждать.

Впервые опубликованный ровно 100 лет назад в журнале «Красная новь», этот роман как раз и рассказывает о том, что больше всего волновало «красную» творческую интеллигенцию в «красной», советской стране.

Основная сюжетная линия строится на отношениях Бабичева и Кавалерова. Первый олицетворяет советскую власть, второй – представитель той самой творческой интеллигенции, и во многом сам Ю. Олеша, чего автор и не скрывал.

Бабичев – не просто «обжора», «кондитер и повар», но «один из самых замечательных людей государства». Он создает «величайшие столовые», где все смогут питаться быстро и дёшево, внедряет недорогие сорта колбас и т. д. Бабичев деятельно строит тот самый мирской рай, где, с одной стороны, будет поголовная сытость, а с другой, «от человека требуется трезвый, реалистический подход к вещам и событиям». Тем более, что данная установка, кроме энтузиазма, подкрепляется как минимум ещё одним веским основанием. «– В ГПУ! – сказал он. Едва произнесено было волшебное слово, как все, встрепенувшись, вышли из летаргии...». Всё остальное Бабичева мало волнует.

Кавалеров, которого он подобрал на улице пьяного, – его «единственный неделовой собеседник» и во многом антагонист.

Кавалеров «развлекается наблюдениями». Он по сути своей художник. Его словами автор определяет основную функцию творческой интеллигенции в стране социализма. Для писателей и поэтов это перевод идеологем и установок на художественный, а порой просто на нормальный, человеческий язык. Бюрократ Бабичев в своих служебных сочинениях «часто прибегает к скобкам, подчёркиваниям, – боится, что не поймут и напутают». Чтобы «поняли» и «не напутали» нужны Кавалеровы. В качестве примера предлагается перевод одной из большевистских идей, которую воплощает Бабичев, – по внедрению повсеместного общепита, особенно популярную в 1920-30 годах, – на живой горячий и доходчивый язык. «Женщины! Мы сдуем с вас копоть, очистим ваши ноздри от дыма, уши – от галдежа, мы заставим картошку волшебно, в одно мгновение сбрасывать с себя шкуру; мы вернём вам часы, украденные у вас кухней...».

Ключевой фрагмент романа – письмо Кавалерова Бабичеву о признательности-ненависти творческой и прежде всего писательской среды к облагодетельствующей (в кавычках и без, если вспомнить дачи, потиражные выплаты и пр.) её советской власти.

«Вы меня пригрели. Вы пустили меня к себе под бок... Я хочу выразить вам свои чувства. Собственно, чувство-то всего одно: ненависть... Вы меня подавили. Вы сели на меня... Одно время меня мучили сомнения..., но оказалось, вы просто сановник, невежественный и тупой, как все сановники, которые были до вас и будут после вас. И, как все сановники, вы самодур... Вы – барин. Вам нужны шуты и нахлебники.

Мне интересно, как поступите вы, прочитав моё письмо. Быть может вы постараетесь, чтобы меня выслали, или, быть может, посадите в сумасшедший дом?...

В то время как подхалимы пели вам гимны, ...жил человек, следивший за каждым вашим движением, изучавший вас, наблюдавший вас – не снизу, не раболепно, спокойно, и пришедший к заключению, что вы высокопоставленный чиновник – и только, заурядная личность, вознесенная на завидную высоту благодаря единственно внешним условиям».

Письмо Кавалерова в «Зависти» – своего рода манифест советской творческой интеллигенции, которую, с одной стороны, сделали участницей неслыханного в истории социального эксперимента, одарив невиданными доселе льготами. А, с другой, низвели с положения «властительницы дум», «гласа народной совести», то есть с позиции власти по-своему не менее могущественной, чем официальная, до положения шестерёнки в государственном аппарате.

Кавалеров не отправляет письмо: «Бабичев не понял бы негодования моего. Он объяснил бы его завистью». Таким образом трактуется название романа – «зависть» творческой «прослойки» к советской власти как она понимается обычно и признательность-ненависть как она есть на самом деле. Эта «двустволка» выстрелила у некоторых авторов в «перестроечные» годы именно из ствола ненависти. Порой казалось, что чем успешнее был человек в советское время, тем больше претензий к власти накопил. Роман Олеши и здесь оказалось пророческим.

Достоверно прописан в романе и финал – для тех представителей искусства, кто не мог или не хотел вписываться в официоз: не только упомянутые уже «высылка» и «сумасшедший дом». Показан и куда более распространённый вариант, когда Кавалеров исчезает под «шатрами подмышек» вдовы Прокопович. Не имея возможности быть собой, талант становится обывателем, то есть в данном случае – никем.

Отношения Кавалерова и Бабичева можно рассматривать и шире – в качестве исторически окрашенного фрагмента взаимодействия идеального и материального. Здесь видно, что как минимум равенство в этом вечном соперничестве всегда остаётся. Даже когда прагматичные установки временно заполняют сферу идеального. Например, в идеологии и философии (что в советской традиции нераздельно) утверждается превосходство материального.

Прозорливая фантазия автора «Зависти», избавляя его и от необходимости слепого копирования действительности, и от беспокойства относительно последствий прямого высказывания, позволяет ему выявлять суть общественных противоречий с математической точностью. В один из самых небольших по объёму романов в русской литературе Олеша вместил и детальное описание текущего союза-противостояния власти с творческой интеллигенцией, и философскую проблематику взаимодействия идеального и материального.

Весёлая писательская фантазия и есть главное в романе. Двигатель, легко несущий всю конструкцию, несмотря на её причудливые изгибы. Отсюда трудноповторимая образность повествования: часто цитируемое сравнение девушки с «ветвью, полной цветов и листьев»; «голубой и розовый мир комнаты», что «ходит кругом в перламутровом объективе пуговицы»; аэродром, где «ползают летательные машины». У каждого, кому посчастливилось познакомиться с романом, наверняка есть свои любимые места. Мне, например, больше всего нравятся «булыжники мостовой», которые после дождя «далеко не одноцветны, среди них есть даже зелёные».

Уже будучи к моменту написания «Зависти» автором сказочных «Трёх толстяков», Олеша призывает на помощь всю свою бесстрашную фантазию, чтобы языком иносказаний прямо говорить о важных для него вещах. Метафоры здесь не приём, не украшение, а способ общения для соответствующего читателя. Который с восторгом смотрит на мир и лишь затем пытается в нём разобраться.

(«Независимая газета», 15 апреля 2026 г.)