ДекамеронЪ. День первый. Новелла десятая

ДЕКАМЕРОНЪ
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)

(Продолжение)

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ.

НОВЕЛЛА ДЕСЯТАЯ

Краткое содержание новеллы:

Маэстро Альберто из Болоньи тонким образом стыдит одну женщину, желавшую его пристыдить его любовью к ней.

Примечания:

*Альберто де Занкари (ок. 1280 — после 1348) - учитель, врач-анатом, преподавал анатомию в Болонском университете; известно, что был женат на женщине по имени Маргарита.
*Афродита — богиня красоты, любви, плодородия, вечной весны и жизни в древнегреческой мифологии. Входила в число двенадцати олимпийских богов.
*Гизольери, или Гислиери — одно из старейших благородных семейств Болоньи. Наиболее известный представитель семейства — папа римский Пий V (1504–1572).
*Прометей — (др.-греч., буквально — «предвидящий», «мыслящий прежде») — персонаж древнегреческой мифологии, один из титанов, защитник людей от произвола богов. Часто изображается как фигура, стоящая вне обычных человеческих страстей, в том числе и любви. «Не знавшего любви ни в явь, ни с божеством»: Эта строка подчеркивает его уникальность и, возможно, одиночество. «Ни в явь» означает, что он не испытывал любви как человек, а «ни с божеством» может указывать на то, что он также не познал божественной любви или не имел с богами столь близких романтических отношений (он скорее бунтарь против них).
*Считается, что Афродита Книдская (350–330 гг. до н. э.) — первое скульптурное изображение нагого женского тела в древнегреческом искусстве. Возможно, была установлена в окрестностях малоазийского города Книд, расположенного напротив острова Кос. Отчего скульптура и получила название «Книдская»
*Качча — это музыкальный жанр и форма эпохи итальянского Ars Nova (XIV век), то есть периода расцвета светской музыки. Жанр был популярен в городской среде (особенно во Флоренции и других североитальянских городах республиках) и служил развлечением для образованной городской знати. Он демонстрировал остроумие композитора и мастерство певцов.


Новеллу завершив, умолкла здесь Элиза.
Рассказ за королевой остался в этот день.
И грациозно та, как властная маркиза,
Тираду начала, опёршись о свой пень:
— Достойные мои, как звёзды – серьги неба,
Нарциссы и ирис – сокровища полей,
Так острые слова – перчинки для беседы,
Добавят остроты для ясности речей.

По краткости они, нам, женщинам привычней,
Чем чопорным мужам, охочим поболтать.
И кто их произнёс, те дамам симпатичны,
Их хочется скорей поближе нам узнать.
Хотя, таких уж дам почти, что не осталось,
Кто понимает их простую остроту.
А, если, и поняв, то, как бы, не старались,
Ответить не сумели б те тем же остряку.

Умелости свои на платья обратили,
На пестроту полос и камешков на них.
А дух, что прежде был, в желанья превратили,
Оставив для балов и прелестей других.
Чем больше тех полос, тем выше положенье,
И юбок нацепить, чтоб званию под стать.
Плясать в них до утра, а то - изнеможения,
Откуда сил потом для мысли острой взять?

И если б кто-нибудь навьючил, иль навесил
Одежды с дамы той на горного осла,
Он мог бы их снести и ноши вес превысить,
Но всё одно – ослом остался бы тогда.
И так они стоят, одетые в наряды,
Подкрашенные сверх приличия того,
Как статуи, вросли, а мраморные взгляды
Их смотрят тупо в пол, исследуя его.

И отвечают так, когда о чём-то спросят,
Что лучше б промолчали, – с немых и меньший спрос.
Неумение говорить ко скромности относят,
Оправдывая свой словесный перекос.
Опять, же, надо брать в расчёт такие вещи,
Как место и лицо, с которым говоришь.
Уметь соразмерять в беседе свои речи,
Чтоб колющим словцом себе не навредить.

И, чтоб умели вы в дальнейшем остеречься,
Хочу вас поучить последней из новелл,
Как не попасть впросак, от срама уберечься,
Тактично говорить, свободно, без манер.
Немного лет прошло, как проживал в Болонье,
А может и доныне живёт маэстро там,
Известный человек, в столь возрасте преклонном –
Альберто де Занкари – горяч не по годам.*

Уже, почти старик, все семьдесят, примерно,
Он духом обладал, присущим господам:
И благороден был, и ветрен соразмерно,
И за слова свои по чести отвечал.
Хотя природный жар покинул его тело,
Любовного огня старик не избегал.
В сердечные дела бросался доктор смело,
И чувствовал спиной избранницы накал.

Однажды на балу он встретил Афродиту*
Из рода Гизольери, красавицу – вдову,*
Богиню красоты ту звали Мальгеридой,
И сразу же она понравилась ему.
Он к донне воспылал; тем пламенем объяло
Матёрую его, выносливую грудь.
Что делать, доктор знал, – с ним так уже бывало,
И виделся ему тернистый, млечный путь.

Казалось, не уснёт покойно лунной ночью,
В предшествующий день, коль не узрит её
Прелестного лица, засевшего так прочно,
Амура что стрела, пронзившая его.
По той причине он прохаживался мимо
Пред домом этой дамы, выглядывая ту.
Та видела его, и дамы рядом мнили,
Про то, как ухажёр испробует судьбу.

Узнав его порыв, они шутили вместе,
Что как мог человек, покрытый сединой,
Влюбиться, как юнец, в молоденькую, если,
За той кружит итак поклонников уж рой?
Случилось в праздник так, что дама та с другими,
Сидели пред дверьми, когда он проходил,
Альберто увидав, к нему засеменили;
Был ими окружён и в сети угодил.

Позвав его к себе, хотели поглумиться 
Над страстью старика, и выведать чего.
Та задала вопрос: как то могло случиться,
Что старый человек польстился на неё?
Поняв к себе укор, маэстро отвечал ей:
— Что я люблю, мадонна, не должно удивлять,
Вы стоите того, однако, мне печально,
Что думаете: с меня уж нечего вам взять.

У крепких стариков достаточно контроля
В вопросах тайных ласок и промыслов любви,
Но вместе с тем, у нас не отнята и воля,
Чтоб силы находить для избранной души.
И по природе мы яснее понимаем
Тех юношей пустых со впалым животом, -
Какая же из дам достойна Прометея,*
Не знавшего любви ни в явь, ни с божеством.

Я выбрал для себя - надежда побуждает
Отчаянно вас любить, любимую уже.
В вас красота меня и юность возбуждают,
Вы — Афродита Книд, и жаль – не в неглиже!*
Я видел много раз, как, дамы, вечеряя,
Люпина ели боб, иль дикий лук-порей...
Жевали листья лишь, а корни исключали,
Как будто бы они питательней, вкусней.
 
В порее не вкусны ни листья и ни стебли,
Головка же его приятнее на вкус.
Однако вы в руках ту держите – не съели,
Небось, ваш аппетит развратен на искус.
Почём мне знать, мадам, как тонко выбираете
Себе вы подходящих, достойных женихов,
И если как порей, тогда вы точно знаете,
Что избран был бы я средь этих лопухов.

Услышав о себе, те устыдились сразу,
Столь острые слова задели знатных дам.
И Мальгерида тут озвучивает фразу:
— Хороший вы урок маэстро дали нам.
Как мило, проучив вы нас за унижение,
Заставили понять надменность наших просьб,
Я поздно поняла, прошу у вас прощения!
И разрешаю вам любить меня без слов.

Мне дорога любовь такого человека,
Располагайте мной свободно и сполна.
Я ваша уж теперь, как собственность, навеки,
Лишь только честь моя была б соблюдена.
Маэстро быстро встал, он весело смеялся,
Простился нежно с дамой и вскорости ушёл.
Вот так, не разобрав, с кем в прениях связался,
Ты будешь побеждён, услышав сам укор.

Заканчивался день и солнце присмирело,
И жар заметно спал, ушла с ним духота.
Рассказы юных дам и юношей смиренных
Пришли-таки к концу, и выдохнуть пора.
А потому, шутя, сказала Пампинея:
— Теперь, подруги, мне осталось лишь одно:
На склоне сего дня, другую королеву
Вам дать вместо себя, иного не дано.

И я решаю так, чтоб, с этого же часа
Мы начинали все последующие дни.
И Филомена пусть возглавит царство наше,
И на другой же день пойдём за нею мы.
И так сказав, она, торжественно поднявшись,
Сняла с себя венок и возложила тот,
На голову её под жесты одобрявших,
Как символ чистоты и власти той оплот.

Пред нею, преклонясь, как перед королевой,
Признали власть её, отдавши ей себя.
И Филомена та предстала ошалевшей
Пред теми, как она, глазищами вертя.
Тут вспомнила фрагмент той речи Помпинеи,
Когда, днём ранее, ту, венчали на престол.
Приободрилась той, и, боле не краснея,
Напутствовала слуг, что подавать на стол.

Решила никуда пока не убираться,
А оставаться здесь, на прежнем месте им.
И распорядкам всем тем нынешним держатся,
Поскольку молодых устраивал режим.
Совсем уж осмелев, владычица сказала:
— Подруги дорогие, я знаю, что меня
Не ради моего достойного начала,
По доброте любезной назначили сюда.

И, тем не менее, я в устройстве нашей жизни
С готовностью приму идеи ваши все.
Советуйте, друзья, не ради укоризны,
А чтоб во благо нам жилось навеселе.
Я, если хорошо сегодня присмотрелась
К приказам Помпинеи, достойным похвалы,
Считаю, надлежит, чтоб всё у нас вертелось,
И дальше оставлять те правила игры.

Распорядившись тем, что принято в работу,
Сейчас же встанем мы, и, живо погуляв,
Когда лучи в закат, пойдут, угодно Богу,
Поужинаем в хладь, тосканского приняв.
А там мы будем петь, подтрунивать привычно,
Плясать без церемоний, а кто-то отдыхать.
А завтра, поутру, поднявшись, как обычно,
Позавтракаем чуть и примемся гулять.

Затем в урочный час вернёмся мы к обеду,
Попляшем и поспим, и встанем ото сна.
Вернёмся вновь сюда и каждому соседу
По кругу, разрешим, вершить его права.
И каждый по одной расскажет нам новелле,
И будет десять их на следующий день.
И я считаю, нет занятия полезней,
Чем слушать те эссе, уйдя от солнца в тень. 

Поднявшись, шагом все направились к потоку,
Где воды – блеск его спускались на елань,
Седою пеленой луга, кусты низ сопок,
Окутали собой, неся прохлады стлань.
По краю тех кустов возвысились деревья
И кроною своей создали всюду сень.
Там ласточки снуют, щебечут для веселья,
Спускаются ежи купаться в жаркий день.

Разувшись, все вошли в приветливые воды,
Бродили вдоль камней и брызгались, шутя,
Где мелко – смельчаки испытывали броды,
Чинили вдруг забавы, в глубины заходя.
В час ужина они вернулись в то палаццо,
Где, балуясь вином, поужинали всласть.
Играли каччу в темп, читали что-то вкратце.*
Потом и Филомена использовала власть.

Велела завести ритмичный сольный танец,
И Лауретта чтоб вела его сама.
Эмилия должна, при этом, петь канцону,
На лютне Дионео - сыграет ей сполна.
Тотчас же повела свой танец Лауретта,
Эмилия, вскочив, запела песнь свою.
Была к себе самой любовью та согрета,
А все её слова шли к телу своему:

—«Я от красы моей в таком очарованье,
Что мне друзей любви не нужно никогда!
И вряд ли явит мне найти её желанье,
Им прелести мои я предпочту, любя.
Когда смотрюсь в себя, то ими наслаждаюсь,
В них благо есть моё и зоны для услад.
Душою всей моей я сладко в них купаюсь,
Как будто во цветах, войдя в эдемный сад!

И новый случай ли, мысль старая ль забрезжит,
Столь сладостных утех ничто не превзойдёт.
И в мире, знаю я, ничто так не удержит,
Как чувственный  предмет, который взор найдёт.
Утешит благом тем – оно навстречу зова,
В какой бы час тогда себя не пожелал,
Теплом вольётся сласть та в душу снова - снова,
Как мусс тягучий тот, под сенью что стоял.

Чем более на нём свои покою взгляды –
Сгораю от любви к нему я тем сильней,
Вкушая телом всем высокие услады,
Я отдаюсь ему душою всей моей.
Спешит она в пылу, предчувствуя награды,
И наслаждений ждёт и пламенных страстей.
Сулит уж мне оно и в будущем отрады,
И с каждым тожеством становится милей.

И выразить его ничьё не может слово,
И не поймёт того тот смертный никогда.
Любовь моя к нему наполнена такого,
Чего я не пойму, но жду душой всегда.
Сравниться не смогло б ничьё очарованье
С волшебным естеством всех прелестей моих.
Образчик красоты, предмет для обожанья –
Мне свыше те даны, люблю я только их!»

Когда кончалась песнь, которой подпевали,
Хоть та кое-кого заставила грустить,
Танцоры и певцы за нею проплясали
Ещё немного танцев, пред тем, как отступить.
Часть ночи уж прошла, и было королеве
Угодно подопечных отправить на ночлег.
Зажёгши факела, пошли в свои покои,
И там уж до утра стерёг их оберег.

(Продолжение следует)