Рождение

Рождающийся к своему рождению всегда опаздывает, посему рождение происходит неведомым образом и настигает каждого как факт. Мысленно идя назад во времени и подвергая  данность анализу мы можем заключить, что тело и душа его оживляющая унаследовано и коренится в родительском роде. Можно даже представить момент рождения, однако вернуться в этот момент воспоминанием невозможно, так как не куда возвращаться  – не было ещё воспоминающего.

Истошный крик новорождённого не окрашен никакими эмоциями – это озвученное отчаяние за пределами всякого психологизма. Это отзвук двойного нет – нет мира и нет его самого. Долгое время он просто был одним из органов материнского тела из которого его так немилосердно вырвали обрезав единственный доступный ему способ быть. Перестав быть частью и не став ещё собой он попал туда, где нечем жить! Этот крик есть следствие первого вдоха, это судорожный выдох той атмосферы, которой организму предстоит научиться спокойно дышать.

Как проявляется изображение на экспонированной фотобумаге, так и мир ещё долго будет проявляться в безмерном уме ребёнка. Возможно мир окажется тёплым, вкусным и пронизанным чьим-то сиянием. Реактивом проявляющим мир может стать молоко и любовь матери.  Тактильные ощущения помогут почувствовать форму, погремушка до которой удалось дотянуться покажет расстояние. И наконец, когда цветные пятна приобретут глубину – появится объём. Мир станет огромной комнатой из дали которой к нему приблизятся любящие глаза.

Этот мир не страшен – выходи. Ребёнок выходит в качающуюся комнату-мир и со всего размаха встречается с полом. Падения не избегнешь, в каком-то смысле падение есть способ быть в мире посредством непрестанного вставания.

Рождение как выход подразумевает вход. В обыденной жизни каждый раз выходя из комнаты через дверь, мы входим в другую комнату, либо на простор улицы.
 
Представим, что мы выйдя, застыли в проёме с поднятой ногой напугавшись страшной и шумящей улицы – долго не раздумывая мы можем ринуться назад  закрыв изнутри дверь на засов. В случае рождения этого сделать невозможно: ребёнок уже глотнул яда земной атмосферы и, как Персефона съевшая несколько зёрен граната уже никогда не может вырваться из загробного мира, – так и ему не вернуться домой: дверь сзади захлопнулась навсегда.

Возникает парадоксальная ситуация: выход – без входа. Даже в страшный мир можно шагнуть, если впереди тепло любви. Однако если тепла нет или его недостаточно, а может быть недостаточно решимости к нему шагнуть, то можно и остаться в дверном проёме. Это оставание в проёме мы можем наблюдать в феномене аутизма* (который в некоторых случаях имеет скорее онтологическую чем психофизиологическую причину)**.


Примечания:

* Инфантилизм, в нашем контексте, есть очень ослабленное следствие тех же самых причин (неспособность ответить на любовь).

** Вот ситуация отсутствия любви-приглашения в одном из дет-комбинатов ГУЛАГа:

"Кроватки стояли впритирку, почти сплошной стеной. Их было так много — двести младенцев! — что, если пеленать всех по порядку, к первому вернёшься не раньше, чем через час с лишним. А все подгуляли, исхудали, извелись криком. Одни пищат тоненько, уже не надеясь на помощь. Другие ревут отчаянно, активно отстаивая себя. А некоторые — уже не кричат. Только стонут, как взрослые люди в бреду…
Начальство строго-настрого запретило нам брать детей на руки дольше, чем на минуту, баюкать, гладить, разговаривать с ними по-человечески. «Не балуйте! — шипела старшая надзирательница, хромая между рядами кроваток. — Пусть с пелёнок к дисциплине привыкают. Советский человек сантиментами разводиться не должен!» Мы, конечно, нарушали. Как тут не взять на руки кроху, который тянет ручонки и воет от одиночества?

За это сажали в карцер — и мамок, и сестёр. Дети росли без единого ласкового касания, без тепла, как травка без солнца. Многие просто угасали молча, не дождавшись даже этого жалкого часа кормления с матерями-зэчками, которых гнали на работу."
(Евгения Гинзбург. Крутой маршрут, т. 2, "Современник", 1989, стр. 252–254.)