Кроатан

Наконец-то эта история раскрыта — не в рамках стихотворения, а в рамках небольшой поэмы.
Никакая идея — ни вера, ни «прогресс» — не оправдывает уничтожение.

Я убираю ложный выбор (религии, эпохи, цивилизации)
И оставляю единственный настоящий:
* либо человек ради идеи
* либо идея ради человека

Это не «историю ради истории», а как учение.
Это уже не про прошлое — это про любой век.


Кроатан.

II.

Пускай же прах древней столицы
Не вяжет памятью одной,
А, словно где-то под десницей,
Растёт в сознании живой.
Пускай напомнит он державам,
Ученьям, партиям, богам,
Что не дано великой славы
Тому, кто глух к людским слезам.

Пускай напомнит он владыкам,
Что трон непрочен для войны;
Жрецам — что жертва многолика,
И первые из жертв — жрецы.
Вождям — что в каждом триумфаторе
Спит прах, не знающий венца;
Толпе — что самый страшный автор
Не вытирает слёз с лица.

III.

И если где-то над водою
Опять встаёт багровый день,
И даль дрожит голубизною,
И храм бросает в небо тень,
То это значит: время снова
Нас подводить к черте готово,
Где нужно выбрать без прикрас
Не между ними — между нас.

Не между старым и грядущим,
Не между морем и землёй,
А между сердцем, властью ждущим,
И жизнью, слышащей покой.
Не меж Марией и Малинче,
Колибри Юга и Иисусом,
А между тем, кто ищет личный
Венец, и тем, кто строит дом.

Не между богом и кумиром,
Не между храмом и мечом,
А между теми, кто над миром
Себя поставил палачом,
И теми, кто в минуту мрака
Сумеет вымолвить одно:
«Пусть я погибну, но однако
Не стану делать зло зерном».

IV.

Так завершает круг поэма.
Не миром, купленным в цене,
Не ложным светом Вифлеема,
Не жертвой, сгинутой в огне.
Она кончается вопросом,
Который каждому дан в дар:
Когда придёт твой час под осень,
Что ты раздуешь — свет иль жар?

Когда к тебе придут с победой,
С ученьем, с верой, с правотой,
Сумеешь ли ты перед этой
Ослепшей, яростной мечтой
Сберечь в себе простое зренье,
Что человек не для знамен,
Что никакое искупленье
Не стоит сломанных имён?

Когда толпа, эпоха, смерть,
Держава, церковь, кровь и род
Потребуют отдать на плаху
Того, кто рядом, кто живёт,
Сумеешь ли сказать: «Довольно.
Ни Бог, ни честь, ни новый век
Не вправе строить колокольню
Из человеческих костей»?

V.

И если да — то, может статься,
Не зря в веках горел тот град;
Не зря пришли, чтоб повстречаться,
Два мира, полных тьмы и чад.
Не зря сквозь боль и разрушенье,
Сквозь пепел, голод и обман
Вошло в всемирное течение
Тяжёлое: Теночтитлан.

Не как экзотика музея,
Не как добыча для витрин,
А как предупрежденье веку,
Что человек не господин
Ни истины, ни избавленья,
Ни окончательной судьбы;
Он только хрупкое мгновенье
Меж тьмой, любовью — средь картин.

И если он забудет это,
То вновь, под новым именем,
Под знаменем прогресса, света,
Под флагом веры и огней,
Он повторит тот путь кровавый,
Опять сойдя к высокой лжи
И дом, и мать, и хлеб, и право,
И всё, чем дышат этажи.

VI.

Но если вспомнит — хоть однажды,
На миг, на вздох, на полуслове,
Что выше власти, веры, жажды
Стоит простое: быть в основе
Не хищным богом над другими,
Не тайным судией времён,
А человеком меж живыми,
Которым каждый наделён, —

Тогда, быть может, над водою,
Где столько пепла и золы,
Поднимется не крик о бое,
А тихий звук живой хвалы.
Не той, что требует закланья,
Не той, что жаждет покорить,
А той, что знает: состраданье
И есть единственная нить.

Тогда Малинче, и Мария,
Уицилопочтли, и «храм»
Не как враги, не как стихии
Предстанут обессилев нам,
А как напоминанье строго,
Что всяк, живущий на земле,
Несёт в себе лишь две дороги
И сам решает — свет нести…

VII.

И я кончаю не победой,
Не обвиненьем, не хулой,
А тем, что древнею беседой
Шумит над чёрною золой:
Пока мы помним цену ближних,
Пока нам стыд ещё знаком,
Пока не всё в нас стало книжным,
Законченным, сухим судом, —

Пока мы чувствуем, как хрупок
Любой порядок, трон и храм,
Пока в нас жив не только груз наш,
Но сердце, слышащее шрам,
До той поры не всё погибло,
И даже в пепле есть изъян.

I.

Два разных мира на пороге,
Мир Малинче и Марии.
К берегам на галеонах
Слуги Девы их приплыли.
Не будет больше крови Богу,
Сердец и мёртвых сыновей.
Среди залы, в грязи и пепле,
Царь и царица будут тлеть.

Тысячу лет — непобедимы,
Как вдруг, услышав грозный залп...
Две разных жизни повстречались
На словно «мёртвых» берегах.
Семьдесят лет до Роанока,
До всех божественных злодейств,
Европейцы и ацтеки —
Как день и ночь в ночном рассвете —
Друг друга встретили они.

Колибри Юга и Иисус.
Чтобы предать своих детей,
Учеников слепых и тех,
Кто королями звал — Пачуко.
Чьё пламя ярче сотен звёзд,
И дьяволица — благосклонна.
Кто покарает не мечом,
А человеческим пороком.

Она была в словах Малинче,
И в злате чуждых королей.
Не кровь — она просила больше:
Чтоб люди предали людей.

VIII.

Для света.
Пусть же дышит тихо
В веках
Твой прах,
Теночтитлан.