Об Ахматовой и деве с вокзала вся история является

Об Ахматовой и деве с вокзала (вся история является вымыслом)

1
Здравствуй, милая подружка,
Режь мой взор на части взглядом,
Напои веселым ядом
Душу, если полна кружка.

Чашка кваса есть участник
Развеселой вдрызг попойки,
Не осталось чистой койки,
Если серость видно в счастье.

Только пена сверху меры,
Что есть бочки половина,
Льется, ведь с тобой не серы
Те, в ком гибели лавина.

Взмахом крыльев в солнце крась юг,
Что от севера дается –
Отрави веселой страстью,
Йод пролив в судьбы болотце.

Что за йод, на рану ода ль,
Что красна в вечор нетяжкий,
Или просто страстный йодль,
Что винтом ввернется в ляжки.

Винт глазастый – волчье лыко ль,
Что подобно матке босха?
В кружку йод – глаза навыкат,
Чтоб во вкат шла похоть босо.

Только пошлость есть вульгарность
От любви двоих до третьей,
Друг мой, неба благодарность
Вульва есть, зачем гореть ей?

2
Потому начни с пеленок
Колос жечь, чтя страсти домны.
Кто в нем, курица, цыплёнок,
В ком там злаки однодомны?

В жилке ржи от солнца мякиш
Это дом под платьем ситца,
А бездомны лишь собаки,
С ними ль нам весной браниться?

Оттого ли дрожью крупной
Грудь дрожит, смяв страсти ножик:
Джим какой породы, друг мой,
Доберман, пушистый тоже.

Ах, Качалов, тело в яме,
Если в ямбе чувств камея…
Нам ли статься кобелями,
Суку в сладость врат имея?

Пусть несется страсти траулер,
Арку чувств ругая матом –
Эх, подруга, я ль отравлен
Разудалой песней марта?

3
Пошутил, моя актрисска,
Ничего не приключится,
Ведь других любимых триста
Есть под легким платьем ситца.

Что за други – не сказала,
Сжав шагрень струной в гитаре,
В круг бесчестья йдя с вокзала,
Где бранился пролетарий.

Взял с утра, не выдал в полдник,
Оттого есть голод взгляда,
А Ахматову припомнишь,
Что огнь чла, нюхав ладан?

Эх, красива, длиннонога,
Голос ровный, хриплый малость,
Но зачем болтали много
Про нее, смяв слог в усталость?

Ритм ее в вопросе замер,
Как туман над сном залива.
Оттого ли, что глазами
Дева противоречива?

Синий взор, в нем лебедь ясный
Есть волшебный дар поэта,
Но внутри лихой и страстный
В юных снах, балах, приметах.

Словно стебель молочая,
Колет вас, шутить желая.
Душу в ней не замечая,
Сплетни выла свора злая.

Скажет взор: “для мира плеть я,
А вне мира путь до рая…”
Не хотел об этом петь я,
Страстью к милой прогорая.

Но заставили иные,
Чтя бесчестие удачей.
Что им сказки неземные
В приземленности собачьей?

4
Ветры мяли неба силос,
Раскрывая звездам очи.
Анна в поезде катилась,
И писать хотелось очень.

Оттого не тьму болота
Обнял газ аргон инертный –
В тонких пальцах лист блокнота
Обнимает дар бессмертный.

Как в тумане шли откосы,
Рельсы стукнув для приметы,
Так в дымке от папиросы
Было б легче петь куплеты.

Есть в росы прогретой гневе
Тайна странна, нелюдима,
Зная то, сложнее деве
Строки вить без струйки дыма.

В табаке, дурной привычке,
Ритмы шли б ровны, прохладны,
Словно вздох Иштар, но спички
Потерялись, будь не ладны.

Кольца пара в стае змейцев
Дали б рифмы… ну а рядом
Только пять красноармейцев
Тело жрут голодным взглядом.

Им вся страсть необходима,
Чтоб задрать любовь, сняв ситец –
Без огня, в ком мало дыма,
Платье рвать? Ну что ж, берите.

5
Разорвался слог куплета,
Ведь бойцы в желанья мине
Взвили пламя для поэта,
Утонув в ее в пучине.

И взмокрел цветастый ситец,
Обнажив девичью мякоть.
“Отойдите, прекратите,
Жить хочу, любить и плакать!”  -

Анна ли сказала, или…
Но вагон помчал куда-то, -
Спички снова появились
К папиросе виноватой.

У окна лежало тело,
Снова платье взять не в силе,
Но душа ли разглядела
Строки, что навзрыд змеились?

В беге дней не стался реже
Переход закона в дышло –
Хорошо ль ей было? нет же,
Только песня лучше вышла.

И пускай на бедрах стрия
Извивалась лентой кроткой,
Только Анна есть Мария
Даже в бочке за селедкой.

Но не в бочке дар поэта,
А в вагоне был поруган –
Нет петель у двери в лето,
Коль зима ткет их упруго.

Знай, поэт,неся идею,
Пьет миры страстей заветом.
Только дел подобных с нею
Не бывало в мире этом.

Слава пена обнимала,
Улетев с бокала жизни,
И бесславия немало
Било душу в укоризне.

Поднималось страстной силой
Сердце к битве  бессредечьем,
Только честь поэт хранила
Речью, песней ли, наречьем.

ей царевной в платье лета
Нужно быть, а не казаться.
И за все, что ниже спето,
Наказать меня, мерзавца.

Строки выьются златотканней,
Ежли нить грозы опасной,
Только это не об Анне,
А о прочей и несчастной.

Что лишь в сердце затерялась
И заметилась случайно,
Как зари немая алость,
Что укрыта тени тайной.


6
Кони мыслей мчатся странно,
Рвать им бренных жизней вожжи.
Но жива осталась Анна
И тогда, и много позже.

На листке, как на вокзале
Вышли черти взвивом станса –
Поезд ехал, и умчались
Все, кто брал, один остался.

Дева, плача виновато,
Спрятав пыл души охочей,
Все смотрела на солдата,
Что стоял, потупив очи.

Что ему щипать ворону,
Если страх бьет дух, как молот?
Он один ее не тронул,
В пыле чувства к деве молод.

Срам не йдет к речному устью
Вне плотины, честью данной.
Потому солдату с грустью,
Закурив, шепнула Анна:

“Не старей, в грядущем сроке
Ты счастливей станешь, друг мой,
А пока возьми хоть строки,
Что сложились с дрожью крупной.

Знаешь, спасть со мной не жестко,
В рук шлепки не дам камней я…”
Но дымилась папироска,
Взгляд служилого умнея.

“Ты в большом забудь о малом,
Деревом теряйся в лесе” –
Может, стал он генералом
Тем, что ровня поэтессе.

Ночь покрылась дрожью крупной
В дымке мрака сине-странной,
Только это случай, друг мой,
Не случался вовсе  Анной.

О другой здесь было спето,
Об инакой вились строки,
Ты не мсти концу куплета
За зачин идей жестокий.

Пламя страсти вьется шире,
Выбив пыл из льда столетий,
все сгорим мы в этом мире,
Уголь прошлых не приметив.

И останется не пошлость
И вульгарность,что пропета,
А лишь тайна жизни прошлой
У порога в вечность лето.

И вот там нас встретит Анна
Не такая как в поэме,
А как в дымке золототканой
Ход планет по мира теме.

В ней участие   и радость,
Красоты души влюбленной,
Не за тем навету падать
В силку глуби затаенной.

Но среди миров излучин
Многое приходит в малом.
Что солдат, что деву мучал?
Может, стал он генералом.

7
Или просто сдох в канаве,
Не смолов допросов просо –
Март гостей едва ль ославит,
Что в весну вошли без спроса.

Только нет, не страсти ядом
Он плескал, с укором лая,
А ласкал икону взглядом,
Словно Лев от Николая.

Словно тот, кто был расстрелян,
Вновь вернулся, и служивый
Видел бога в стройном теле,
Позабыв пыл страсти лживый.

Не задрал край юбки рваной,
Страх познав в любви укусе,
Но о нем ли пела Анна,
Как Мария об Иисусе?

Эх, ему ли с дрожью крупной
Четки пали амулетом?
Анна, не обидься, друг мой,
Что я вспомнил здесь об этом.

Но история, как прачка,
Вытрет пыль с миров завесы,
не хотел я серым пачкать
дух великой поэтессы.

Это все, что спето было
в груде страсти неопасной,
То с другой происходило
Не известной  неясной.

Сам такой, средь тел гуляка,
А душою царь в изгнанье –
Пусть раздавит плоти мякоть
Паровоз, коль вру о тайне.

Даже если все придумал,
Не змеись влюбленной коброй –
Я о том средь злого шума
Расскажу подруге доброй.

8
Милая, ты чуть похожа
На Ахматову, и может
Пишешь песни, в скрип рогожи
Утыкая жизней вожжи.

Разметай мотивов стаю,
Словно бабочек по высям,
Только я один не знаю,
Кто твой профиль в небе высек.

Но тоской о вечном залит
Шум дороги в кольцах змеиц –
Не в вагоне, на вокзале
Брал тебя красноармеец.

Да, не стать бродяге мужем
Для оседлых в дым предместий –
Ты икона мне, ему же
Развлечение по чести.

В выстреле оклады вспомни
Следом дыр по кровоточью –
Комиссару выдай в полдник
То, чего лишалась  ночью.

9
Ну а я пойду гулякой,
Сучий срам лелея в храме –
Коль не взрощен ты собакой,
Кобелем не дохни в яме.

Хаяв нас, обратно выхай
Петли в плач, чтоб взвилась шея –
Матка босха в борзе лихо
Превратиться, клык лелея.

И с костей берез, как стружка,
Снег стрясется с ливнем рядом:
Здравствуй, милая подружка,
Обогрей веселым взглядом.

Расстреляй, в любви одежде
Оголяя страсть навылет,
Но не так, как было прежде –
Как сказать никто не в силе.

Оттого ль, слив лунность злато
В ветви снов за неба крону,
Смотришь ты, как на солдата,
Что аристки честь не тронул.

Я же, ткнув кисет за пояс,
Тку погон в дымы из стали –
В них ли йдет по рельсам поезд,
Иль  по строкам, что остались?

Примечания
Только пена сверху меры, что есть бочки половина – имеется в виду мера как двадцать пять литров спирта

Или просто страстный йодль, что винтом ввернется в ляжки – йодль это один из приемов пения, преимущественно немецкий.

Винт глазастый – волчье лыко ль, что подобно матке босха – матка босха, или базилико, сходно, с одной стороны, с базавлюклом, теленком на юге Руси, а с другой с Борзе лихо, волчьем лыко у западных славян, а также у горных народов, что интересно.

В кружку йод – глаза навыкат – одним из следствий приема повышенных доз йода может быть начальная стадия базедовой болезни, которая проявляется в пучеглазии и нередко в повышении либидо.

Кто в нем, курица, цыплёнок – злак можно сорвать так, чтобы, по народным приметам, появилась курица или цыпленок.

В ком там злаки однодомны? – цветковые растения, как известно, можно разделить на однодомные и двудомные.

Джим какой породы, друг мой, Доберман, пушистый тоже – Джим, знаменитая собака Качалова, скорее всего, была доберманом, но рядом с ним могла быть и другая, большая пушистая собака.

Сжав шагрень струной в гитаре – имеется в виду один из признаков сифилиса

Курение табака и вправду чем-то сходно с огненным дыханием Иштар, древней богини воины, любви, истории, поэтическим катарсисом которой является юность, доблесть и бесстрашие.

Возможно, даже скорее всего, история об изнасиловании великой поэтессы в поезде из-за того, что у нее не было спичек для прикуривания папиросы, и получение спичек после него, является вымыслом, даже скорее всего. Я никоим образом не хочу бросить тень на Анну Андреевну. Но меня всегда удивлял ее взгляд, особенно в юности, полная внешняя порядочность при затаенном, но добром безумии и страсти в больших, лучащися глазах. Как я говорил, подобная история вряд ли происходила с великой поэтессой. Но такие случаи в двадцатых годах двадцатого века в России не были редкостью. Кроме того, мне кажется, что подобное происшествие никоим образом не бросает тень на женщину, с которой оно произошло.

Лев Гумилев, знаменитый историк, сторонник теории пассионарности и восточного влияния на становление Руси, которой я в целом придерживаюсь, и Николай Гумилев, один из крайне близких мне поэтов, родоначальник акмеизма, соответственно, сын и муж поэтессы. Муж был расстрелян по сфабрикованному делу в молодости Анны, а сын  долгие годы провел в заточении. И сама Анна нередко говорила, что самая большая слава и полное бесславие – почти одно и то же.

Четки – знаменитая книга Ахматовой

Сам такой, средь тел гуляка, А душою царь в изгнанье – недоброжелатели нередко называли Ахматову “вдовствующей императрицей в изгнании”

Аристка – одно из названий поэтессы, ведь арист это поэт. Как говорил Пушкин, “Арист не тот, кто рифмы плесть умеет…”

Март 2026