Третья стража

Уже давно погасли окна в доме,
И город спит, укрывшись липким сном.
Лишь я не сплю, и в этой полудрёме
Тревога бродит тенью за окном.

На циферблате светятся нули,
Настало время сумрачной границы.
Как будто оторвавшись от земли,
Мир замер на прочтении страницы.

То Третья стража — время тяжких дум,
Когда слабеет воля человека.
Сквозь тишину ползет незримый шум —
Тяжелое дыханье, поступь века.

В такие сны врагу легко войти,
Посеять страх, уныние и смуту.
И кажется, что сбились мы с пути,
Что тьма сожрет последнюю минуту.

Я подхожу к киоту в тишине,
Где теплится лампада красным светом.
Как маячок в бушующей волне,
Она горит неписаным заветом.

Здесь нет траншей, здесь нету блокпостов,
Лишь строгий лик в окладе потемневшем.
Но этот храм — надежней всех щитов,
В безумном мире, злобой заболевшем.

Я чувствую: пока весь город спит,
И видит сны о славе и наживе,
Незримая застава здесь стоит,
На рубеже, на лезвии, на срыве.

Ведь если все уснут в глухой ночи,
Кто встретит тьму у нашего порога?
Гори, огонь, молитвою звучи,
Пока метет за окнами тревога.

Мне кажется, я слышу голоса —
Не в новостях, кричащих о раздоре, —
А там, где открывают небеса
Монахи в отдаленном, древнем хоре.

Пусть где-то шум и суетливый звон,
Но здесь, в тиши, вершится покаянье.
Святых отцов недремлющий канон —
Вот стержень и опора мирозданья.

Мы — часовые на краю времен,
Нам не положен сон в часы печали.
Под шелест боевых, святых знамен
Мы эту стражу издревле держали.

Смотрю во тьму. Но страха больше нет.
Лампада греет холодок стекла.
Я знаю: скоро явится Рассвет,
Но ночь пока еще не истекла.

А память крутит времени виток,
Стирая даты, лица и детали.
Я вижу поле. Снег и холодок.
И горизонт в туманно-синей дали.

То поле Куликово? Или лед
Чудского озера? А может, сорок первый?
Один и тот же огненный налет,
Одни и те же на пределе нервы.

Вот воин точит меч о жесткий камень,
В его глазах — решимость и покой.
А за его спиной — молитвы пламень,
Что возжигал отшельник в келье той.

Смиренный инок голову склонил,
Следя за боем взором сокровенным.
Он наше войско верой заслонил,
Укрыв его покровом благословенным.

Мы выживали, стоя на крови,
Душа горела — вечная лампада.
И сила нашей жертвенной любви
Была прочней, чем камни и преграда.

Пылает год двенадцатый. Москва.
Огонь до неба, в туче сажи черной.
Но не сгорели вечные слова
В душе народа, злобе непокорной.

Солдат в шинели крестит лоб перстом,
Сжимая автомат в сырой траншее.
Он защищен и сталью, и крестом,
Что всех бронежилетов нам важнее.

Он защищен слезами матерей,
Что в третью стражу по ночам не спали.
И пусть не в храмах — у своих дверей,
Они Христа о помощи взывали.

История — не цифры на листе,
А цепь молитв, протянутая к Богу.
Она в той безымянной высоте,
Где наш солдат нащупывал дорогу.

Когда казалось — всё, пришел конец,
И враг ломился в кованые двери,
Незримый опускался нам венец,
И отступали варвары и звери.

Не потому, что сталь была крепка,
А потому, что в глубине, подспудно,
Нас берегла Небесная рука,
Хотя порой дышать нам было трудно.

В любой эпохе, в самый трудный год,
Когда, казалось, мы — на волоске,
Незримый глас берег наш небосвод,
В таежной чаще и в степном песке.

Я берегу бумажный треугольник,
Листок, пришедший с линии огня.
Его писал мальчишка, просто школьник,
Который жизнью защитил меня.

Бумага ломка, буквы выцветают,
Карандаша почти исчез и след.
Но строки эти сердце обжигают,
В них зашифрован дедовский секрет.

«Пишу: живой. Хранило Небо нас.
Вчера под Истрой «Юнкерс» выл и злился.
Снаряд упал в окоп в тяжелый час,
Но не взорвался. Я перекрестился».

«Я помню, как рука твоя крестила,
Учила «Отче наш» читать с листа.
Война мне память быстро возвратила:
Я вспомнил Бога. Вспомнил про Христа».

Тут, мама, атеистов не бывает,
Когда земля взлетает в небеса.
Тут каждый, кто хоть что-то понимает,
Творит мольбой простые чудеса.

Со мной в окопе дядька есть, Петрович,
Он сшил карман для пояса "Живый...".
Нас поливала огненная горечь,
А мы прошли сквозь дым передовой.

Ты, мама, не волнуйся, я вернусь.
Я чувствую, как ты сейчас не спишь.
За всю нашу истерзанную Русь,
Ты перед образом в ночи стоишь».

Я глажу строчки. В них живет тепло,
Та связь, что даже смерти неподвластна.
Беду от сына Богом отвело,
Ты плакала ночами не напрасно.

В ту ночь она, должно быть, у иконы
Стояла насмерть, словно часовой.
И отступали танков батальоны
Перед ее склоненной головой.

Она держала Третью стражу твердо,
Когда весь тыл валился с ног от сна.
Звучит, быть может, это слишком гордо,
Но в этом есть великая цена.

Победа наша зреет прежде в духе,
Чем алый флаг взлетит над их Рейхстагом.
Она — в слезах молящейся старухи,
Что сына осеняет русским стягом.

И я — живой. Я внук ее молитв.
Я плоть от плоти той великой веры.
Средь новых, информационных битв,
Я помню эти древние примеры.

И вот опять — тревога за окном.
Другие танки, новые знамена.
Но враг все тот же, с тем же черным дном,
И те же в небе каркают вороны.

Нам говорят: надейтесь на броню,
На «цифру», на ракеты, на прогресс.
А я лампаду старую храню,
Она имеет самый важный вес.

Сейчас, когда в ночи ревут сирены,
Там, где земля дрожит от канонад,
Встают незримые, святые стены,
Сильнее всех бетонных баррикад.

Кто держит небо? Кто хранит бойца?
Не только шлем и бронежилет тугой.
А мать, что молит Бога без конца,
Накрыв дитя невидимой дугой.

Мы снова в Третьей страже. Ночь темна.
Враг хочет, чтоб мы духом ослабели.
Чтоб нас накрыла липкая волна,
Чтоб мы забыли свет у колыбели.

Но посмотри: народ идет на свет,
Стоят плечом к плечу отцы и внуки.
Здесь, в храме, смерти и унынья нет,
Здесь к Небу тянутся в надежде руки.

Идет война. Но главная война —
Не на изрытых горечью полях.
Она внутри, где царствует весна,
Или зима в застуженных сердцах.

Вставай на стражу! Время не для сна.
Возьми Псалтирь, зажги свою свечу.
Пока в душе не воцарилась тьма,
Доверься Богу, припади к плечу.

Святая рать — мы Воинство Христово.
Идем не с пулей, — с Верой и Крестом.
За Родину, за правду и за Слово
Стоять мы будем на посту святом.

Пусть мир штормит, пусть бесятся стихии,
Пусть ложь течет рекой из новостей.
Храни, Господь, просторы всей России,
Храни ее от всех дурных гостей.

Уже заря играет в высоте,
Кончается суровая пора.
Мы замерли на утренней черте,
Мы выстояли с ночи до утра.

За темной стражей — Солнечный Рассвет,
За холодами — торжество Весны.
Господь прольет на землю тихий Свет,
И станут явью праведные сны.