В гостях в городе Полоцк!

«Был в гостях в Витебске в 1990 году, затем поехал в город Полоцк.,
Полоцк (бел. Полацк) — город в Витебской области, на севере Беларуси, административный центр Полоцкого района.
Расположен по обоим берегам Западной Двины, при впадении в неё реки Полоты. Старый город, Софийский собор, концерт органной музыки. 2 часа тишины
и внутреннего опустошения, что даже дети сидят, как заворожённые,
словно вылиты из воска.
Впечатление не забываемое, которое оставило след на душе на всю жизнь»

«На камнях истории»

О Полоцк, тихий свиток над Двиною,
где время, как ладья, плывёт назад,
где память дышит древнею сосною
и смотрит в воду, как в потемневший свод.
Я был в Витебске — и путь открылся к свету,
к твоим холмам, к неспешности дорог;
и день 1990 года, как монету,
я до сих пор храню меж строчек и тревог.

Ты встретил не парадом, не рассказом,
а воздухом, где слышен старый труд:
настил из досок, под каждым шагом,
как будто веками выстланный маршрут.
И мостовые, тёплые, простые,
скрипели, как уключины времён,
и были улицы, как строки летописные,
где каждый камень памятью пленён.

О город на слиянии двух рек —
Полоты и Двины, седых, как дым,
ты встал передо мной, как место покаяний,
как дом, который всем и никому родным.
И берега, как две ладони,
держали небо, лодки и закат,
и ветер шёл, как старый паломник в звоне,
и каждый дом был молчаливо свят.

И вот — Софийский собор, высокий, строгий,
как мысль народа, пережившая огонь,
он возвышался, как итог дороги,
как белый парус, вставший на ладонь.
Его фасад, как память в полный голос,
его молчанье — как колокольный круг,
и сердце, как ребёнок, в молчании
от чувства: здесь века не лгут.

О София, каменная книга,
где свод небесный в купол заключён,
ты не стоишь — ты медленно подвигом
над временем возносишь свой закон.
Ты, как свеча над чёрной глубиною,
как птица, замершая на лету,
смотрела на меня такой тоскою,
что я в себе услышал пустоту.

Потом — орган. И сумрак. И дыханье.
И зал, как чаша, полная теней.
И первая волна — не звук, а знанье,
что человек и мал, и всех сильней.
Органный голос шёл, как зимний ветер
по кронам лет, по жилам тишины;
и трубы пели, как о жизни и о смерти
два берега одной большой страны.

Два часа тишины — как вечность,
как если бы над миром выпал снег,
и каждая секунда, словно млечность,
ложилась на ресницы и на век.
И дети, смолкнув, будто изваяния,
сидели, как из воска отлиты,
как маленькие стражи мироздания
в сиянии нездешней высоты.

Во мне в то время что-то отступило,
как море, обнажившее песок,
и стало пусто — гулко и уныло,
как храм, где только эхо и восток.
Но та пустыня не была погибелью:
она, как поле после жатвы, ждёт,
она была не раной, а обителью,
где новый голос медленно встаёт.

И я стоял, как путник у порога,
где прошлое и музыка — одно,
где ностальгия, как ночная дрога,
скрипит, но тянет память всё равно.
Не по утраченному только — по незримому,
по тому, что в нас живёт и спит,
по времени, текущему, как мимо
плывущий свет у древних плит.

О Полоцк, ты остался не картиной,
не датой, не отметкой на листе, —
а тихой, неотвязною причиной
всегда искать глубины в простоте.
Ты врезался в судьбу, как след от ливня
в сухую землю, ждущую дождя;
и с той поры душа моя стремится
к молчанью храмов, к гулу бытия.

И если ныне жизнь шумит сурово,
и дни летят, как птицы в темноту,
я возвращаюсь в тот собор без слова,
в его орган, в высокую черту.
Там всё ещё сидят, как в воске, дети,
там Двина держит отблеск куполов,
и память, как огонь в ладонях, светит,
не обжигая — грея до основ.