Прохор Иваныч

Мой прадед по маминой линии Студеникин Прохор Иванович, отец моего деда Николая Прохоровича, жил в Алтайском крае Быстроистокском районе в селе Верх-Обское. Имел с сыновьями свой конезавод и славился отличными лошадьми далеко за пределами Алтая. На их конезавод приезжали за конями аж из самой Монголии.
К сожалению, знаю я не очень много об их жизни, поскольку тема была в разделе табу и практически не озвучивалась. Теперь понимаю почему: малые несмышлёные дети могли что-то не то и не там сказать, что повлекло бы за собой неприятные последствия.
Из того, что знаю: жили они своим семейным кланом, что раньше называлось однодворцами, а при Советской власти назвалось кулаками. Работы не боялись и умели делать практически всё: строить, пахать, косить, сеять, знали кузнечное дело, клали печи, вырезали наличники и дуги, делали мебель, сани, обласки (долблёные лодки) и вообще любую работу, которая требовалась в своём хозяйстве. Ну и, конечно, объезжать лошадей.
Прохор Иванович так же, как и другие самостоятельные зажиточные семьи, подвергся раскулачиванию и со всей семьёй был выслан из своего дома и села на необжитые земли северных сибирских территорий. С собой им позволили взять трёх тяжеловозов – коней с их конезавода и загрузить три подводы со своим скрабом.
Далее его жизнь из моих детских воспоминаний: он был высоким худым темноволосым человеком с очень строгим нравом. Очень любил порядок во всём: в доме и около дома, в хозяйстве, в огороде и в своих делах. На поясном ремне он носил ключи от всех дверей усадьбы и от кладовой, которую каждое утро открывал и выдавал жене для готовки продукты на день: муку, крупу, заготовки и всё необходимое. Потом кладовая закрывалась на замок и туда больше никто не мог войти. Всё, что он выдал, он записывал в амбарную книгу – он так жил раньше, он так привык и так продолжал делать всю свою жизнь. Была в нём купеческая стать.
Мне, ребёнку четырёх лет, было невероятно интересно наблюдать, как мой деда Коля называл его отцом, а баба Вера говорила – «тятя» и становилась при этом послушной и покорной, хотя в жизни она была ещё каким командиром!  А тут она уже моя бабушка, а он- её тятя!
Его слушались все беспрекословно! Его слово было первым и последним! Он всё решал, всем управлял и всё определял!
Мы часто собирались за одним столом и справляли семейные праздники с песнями на разные голоса и плясками. Сейчас так петь не умеют: начинает кто-то один, за ним вливаются ещё несколько голосов и потом подхватывают все остальные. И вот уже весь дом наполняется раскатистыми голосами пения, которое лечило души.
К Прохору Иванычу приходили люди с разных концов нашего посёлка за советом и с вопросами: не пора ли пахать, сажать, косить, грести сено, копать огород и выполнять прочие сельские дела. Он на всё давал обстоятельные ответы и его советы всегда принимали во внимание. Его уважали. Обращались только по имени отчеству и с некоторым небольшим поклоном в теле. Я это помню и вижу, как сейчас.
Прохор Иваныч был немногословен, обстоятелен и строг. У него не забалуешь: опоздал ко времени обеда – остался без обеда, опоздал на ужин – без ужина. Так он прививал в семье традиции и правила. И было очень необычным увидеть после его смерти открытыми в доме все замки и двери!
В его усадьбе, как и в семьях у всех его сыновей, между домом и избушкой был огромный крытый двор, где дети всей большой семьи играли под приглядом мамок-нянек, и даже катались на трёхколёсном велосипеде.
Мы, его правнуки росли и воспитывались, как маленькие барчата: с няньками и мамками, в сытости и угоде. Нас кормили за отдельным столом и не выпускали на улицу с кусками и пирогами, пугая, что собаки руки откусят. Мы были всегда пригляжены, умыты, чисто одеты и аккуратно заплетены.
 А потом Прохор Иванович заболел и слёг. Пролежал он всю весну и летом 67 года умер. Мне было пять лет. Мир для меня поменял свои ориентиры: вдруг стало можно всё, что доселе было под запретом.