Увидел я в глазах, умирающего солдата

Увидел я в глазах умирающего солдата
Не блеск побед, не ярость баррикад,
Не гордый гимн, звучавший здесь когда-то,
А тихий, предзакатный листопад.

В них отражалась неба синева,
Последний луч, скользнувший по щеке,
И мамины усталые слова,
И лодка на заброшенной реке.

Там не было ни злобы, ни укора,
Ни жажды мстить и гнать чужую рать.
Лишь горькая, безмолвная опора
На право просто жить и умирать.

И в этой гаснущей, глубокой сини
Я вдруг постиг всей правды горький сок:
Он не герой, не враг… он просто сын,
Чей путь земной безвременно истёк.

Весь мир, что он сейчас бросал внизу.
Не марша звук, не крик «Вперёд, ребята!»,
А на траве застывшую росу.

Увидел дом с геранью на окошке,
Простую вязь отцовского письма,
И как бежал мальчишкой по дорожке,
Где над рекой клубилася зима.

В его зрачках, подёрнутых туманом,
Мелькнула тень несбывшейся любви,
И поле ржи под небом ураганным,
Что он берёг в своей живой крови.

Он не смотрел ни с ненавистью, ни с болью,
Лишь с тихим удивлением в пустоту.
И я застыл, раздавленный тоскою,
Переступив последнюю черту.

Лишь выцветшее, серое кино:
Пожар заката. Кровь вместо злата.
И имя, что забыто им давно.

Стеклянный взгляд, направленный сквозь лица,
Туда, где больше нету никого.
И вся война – лишь пыльная страница,
Что дочитать не суждено ему.

Не гибель плоти, а души рассвет.
В них таяла последняя граната
Обид, тревог и прожитых сует.

Осталась лишь бездонная усталость,
И тихий свет, пронзающий меня.
Какая непомерно злая малость –
Вмешаться в таинство последнего огня.

Он уходил, прощаясь с белым светом,
С землёй, что стала пухом и свинцом.
И я навек остался с тем ответом,
Что был написан на его лице.