Бог летательных аппаратов

***
Птица под надписью слава труду.
Тайные знаки у всех на виду.
След самолёта надписью над.
Дети идут в детский сад.
Белый блестящий летит самолёт
Надписи от.
Птицы помимо надписью под
Аэропорт.
В этом фантомном аэропорту
АНы и ТУ ИЛы и ТУ,
Два магазина, улицы две,
Страшные сказки в моей голове:
Если не слушаться ночью придут
Серые волки слава и труд.

А самолёт улетает туда,
Где хорошо без волков и труда.
Вечно в небесной летит вышине –
Там и без славы нормально вполне

***
Снег на тротуаре
пахнет как вступление к Травиате,
атомами небесными,
за них дрались когда-то боги –
те, что остались – с теми,
чьи имена канули,
обратились каплями
на шахматных тротуарных клетках,
они наказание,
испытание на безумие,
всякий раз,
когда наступаешь,
стараешься не наступить
на две сразу,
или на три,
надо не наступать –
левитировать –
чтобы не было
падежа скота,
неурожая,
конца света.
Если наступишь –
война никогда не кончится,
русалки родят трёхголовых младенцев,
как жить,
перемены в жизни
что может быть ужаснее,
но их не случится,
если наступать
только на серые клетки,
или только на чёрные.
Всем богам молишься,
чтобы не наступить
на две сразу,
на три одновременно,

Но богов не много на самом деле
Их всего четыре как дней недели:

Бог веры,
Бог, который создаёт смех крысы,
когда ей щекочут брюшко,
Бог летательных аппаратов
и пустота,
то есть, отсутствие материи,
когда появляешься не из матери,
а сразу от Бога
живой войд,
самое испуганное существо
во Вселенной;

Пустота обманывает,
вера – что-то из опытов Шрёдингера,
крыса – вообще не понятно –
чему смеётся,
поэтому остаётся
бог летательных аппаратов

***
Абсолютные как счастье
Солнце, воздух, океан.
Бог летает, превращаясь
То в виману, то в биплан.

Звёзды по небу рассыпав,
Воссияв и засверкав,
С высоты глядит на сына
Бог в стимпанковских очках.

То на Бога, то на птаху
Сын глядит, забыв играть
Восклицает:
Папа, папа,
Научи меня летать!

***
В магазине пахнет хлебом,
чей-то пёс, домашний олух,
Ловит мышь за гаражами, самолёт жужжит винтами.
Отнеси меня на небо,
ангел авиационный,
Пусть я буду дирижабль,
или лётчик-испытатель,

я могу вторым пилотом
я могу бортинженером
Чтобы всем счастливым людям
Полететь к морям на отдых
В небе синем безусловном
Так легко, и будь что будет.
Отнеси меня на небо,
Ангел авиационный.

Отнеси меня в долину
За небесными вратами
В ту, где Бог из красной глины
Лепит авиадетали

***
В беспосадочном полёте,
Ну, айда со мной! –
Я купила самолётик
Девочке одной.

Мир, когда-то счастья полный –
Всё кругом моё.

Я давно уже не помню
Имени её.

Фиолетовый? Зелёный?
Помню только вот:
Я украла самолётик
Ей на Новый год

Он блестящий был и лёгкий,
Белые крыла.
Я купила самолётик
Но не отдала

Егермейстер

Я вывалилась в снег
изо рта
бога летательных аппаратов,
когда он
хотел произнести имя птицы,
сидящей на верхушке ёлки,
на Енисейском тракте.
Голая, трёхкилограммовая,
я лежала в сугробе
вверх лицом
и смотрела,
как светящаяся точка
движется
среди таких же,
но неподвижных.

Несуществовующий город,
двенадцать церквей,
окна затянуты льдом,
школа, тюрьма, роддом.
Ёлки заснеженные, потом
стены, пол, потолок –
я уже и не помню, кто
меня туда приволок.

Помню,
нельзя ходить
в козьи ворота.
Вот они, стоят в сугробах,
дорожка
протоптана справа,
чтобы никто не ходил
в козьи ворота.
Дорожка ведёт в гастроном,
где мужчина,
похожий на одного старого знакомого,
стоит передо мной,
оплачивает на кассе продукты:
шоколад,
сырокопчёная колбаса,
французский багет.
Это точно Веселов,
он не узнаёт меня,
взгляд его
полон страдания,
может,
его последняя любовь
уехала во Владивосток
с Федькой.
Веселов складывает
продукты в пакет,
секунду думает, говорит:
Егермейстер ещё пожалуйста.
Кассирша смотрит
мимо меня,
на него
с уважением.

О, Егермейстер.
Я бы тоже выпила,
но никого в этом городе
не знаю,
мне не с кем.
Можно пить,
чокаясь со стенами зданий.
Подойти к дому прабабки,
отхлебнуть из горла,
вспомнить
гипсовую Хозяйку медной горы,
что стояла у неё на комоде,
плюшевые жёлтые шторы,
прабабку –
она жалела о том,
что продала дом.

оплачиваю воду,
тихо выхожу из гастронома,
думая,
что Веселов, старый
знакомый,
никогда не был
никогда не был
со мной знаком,
в этом городе
нет ни одного свидетельства
моего существования,
ни одного свидетеля.

Лежу в сугробе
лицом вверх,
вижу, как светящаяся точка
движется среди таких же
но неподвижных.

Трёхкилограммовая, голая,
пишу на снегу:
здесь была я