Ж Д

***
Высотный дом, широкий белый Иордан –
В нём подо льдом святится тёмная вода.
Воткнуться в льды и выгрызать из них глоток
Живой воды его притоков и проток.

Морозных губ в пространстве гулком дивный звон –
на берегу, почти на льду, она и он.
Он и она всё понимают о любви,
Их имена вбивает мир в поисковик.
Вот он нашёл – и тех, кто жив, и тех, кто мёртв
Так хорошо от их светящихся имён –
Парят, дымят, но белоснежный Иордан
Уносит мя к железным рекам, к поездам,
И, вместе с тем, столь ощутимый святый дух,
Пургой взлетев, возносит мя на виадук –
Под ним состав, и мчится мир, духовно нищ,
Внутри него – тыдыщ тыдыщ тыдыщ тыдыщ
Жужжат, смешны, снежинки, я краду одну;
Здесь нет войны, но поезд едет на войну.
А я туда, где Иисус и Иоанн
По пояс входят в ледовитый Иордан.

Старушка в шали, хоть её убей –
за гаражами кормит голубей


***
что же до времени –
времени больше не стало,
его размотало
по рельсам,
по шпалам
на после и после;
а поезд и поезд
летели навстречу
друг другу, и время
расплющило,
нет, разорвало
в пяднадцатитонном
воздушном потоке
на лепет, гусиную сажу,
сурьму и тюрьму,
на слезу Менелая,
на монограмму,
на тьму и на тьму,
на Миклухо-Маклая,
на бусины адских
его папуасов,
на руки и ноги,
на буги, на боги,
на то, что они
занимались любовью,
она же
разбилась о звуки,
о, звуки,
распалась на слоги
преданий, страданий,
и стала
ошмётками музыки
между двумя поездами,
на рельсах, на шпалах
и сверху
сверкающим паром


***
нарисованы наивно
изначальные как слово
провода, вагоны, и ло-
комотив красноголовый –
наверху антенна-шпага.
видно это и другое –
рельсы-рельсы шпалы-шпалы –
из окна прямоугольно;

во дворах вороньи игры,
облаков края лохматых,
провода, вагоны и ло-
комотива колымага;
шпалы-шпалы, рельсы-рельсы
лужи синие везде, и
отраженья в лужах резче,
чем дома на самом деле;

вот тебе воронья сказка,
вот железная дорога –
этот броуновский хаос
в окнах имени Ван Гога –
хвост состава, в лужах лёд и,
там, где облако летело –
провода, и ветка клёна
так похожа на антенну

***
Разжижается лёд, бултыхается в чёрной дыре,
Где, наверное, каждый до блеска богами облизан,
Где ребёнок Гомер изучает грамматику рек
Чтоб отправить скитаться по свету ребёнка Улисса;

На лету превращая фонетику света в ничто,
Душу города яростно высосав, вынув и выев,
Из-за жёлтых высоток уже надвигается шторм
На железнодорожные линии береговые,

И любой остающийся без утешительных ласк
На ветру незаслуженно мокром, внезапном, холодном,
Подсознательно хочет домой, или выколоть глаз
Хоть кому-то, хотя бы случайному антициклопу.

Привокзальный базар, тени яблок на ржавых весах,
Ароматное масло прогоркло, потом подгорело;
Мне сейчас довелось наблюдать трансформацию пса –
Древнегреческий пёс замяукал внутри чебурека.

Уплотняется время, до крошки его поглотив,
Превратив в безобразную помесь убийцы и жертвы.
Женский голос вверху говорит не ходить на пути,
Поезда уезжают по линиям тонким сюжетным

***
У тротуара, по краям напоминающего реку,
Две простигосподи стоят похоже на Тулуз-Лотрека –
Постмодернизм, почти наив. Сверкает, отражая город
Святая изморозь на их архетипических колготах.
Над ними смог идёт на вы, распространяется, сучонок,
Как запах грёбаной жратвы по шахтам грёбаных хрущёвок.

Вчерашней сажей опылён, но в смоге плотном всё же выжив,
Лакает город жизнь взахлёб как на Фонтанке Чижик-Пыжик.
Дымы громоздкие молчат не нежно и не поэтично.
С баулами в тепло общаг спешат студенты с электрички.
Кустарник неприлично гол под кочегарочным вулканом.
И дым, и дом, и всё кругом литографически плакатно.

Вдыхая гари горький яд, в дыму (кому здесь до любви-то),
две простигосподи стоят устало, мрачно, деловито

***
Солнце мясистое в облаке – Бога эго,
Ледяным пылающее огнём.
Это не чьи-то следы на дороге, это
Ангел цитирует бёдра Катрин Денёв,

Той, наряду с бессмертием у которой
Умные выразительные глаза.
Кто-то в меня встроил геном Ньютона,
Но про дальнейшие действия не сказал.

Видишь ли, ангел, знаешь ли, сука-ангел,
Я понимаю, всех вас пересчитав:
Это не снег – это стареющая миллениалка
«Господи, – шепчет, – храни моего кота».

Господи, в мире подлунном полно диковин,
Но посмотри же, Господи, на меня:
Я целый день извлекаю квадратный корень
Из головы сферического коня.

Корень квадратный упрямится как ребёнок,
бёдра Катрин спят в пустоте густой;
Ангел цитирует дробные эти бёдра
За запятой



***
Над железной дорогой – высокая неба рвань;
Смерть ведёт диалоги сама с собой:
– А любой ли солдат, – говорит, попадает в рай?
И сама себе отвечает: – мол, да, любой;
Если вдуматься, говорит, – ни рая, ни ада нет, –
(Колёса стучат, скрипит во дворе качель)
– Ад, сама себе отвечает, выглядит как поэт,
Из которого вынули горечь его речей,
Как поэт, – говорит, – без горечи.
Но по мне –
Ей ли, вечной, о горечи говорить –
Ад похож на солдата, который звонит жене,
выходя на станции покурить.
Покупает что-то, не спрашивая почем,
Набирает номер, произносит имя её, и вот
Он читает жене Серёжу (кого ж ещё),
Обозначив общий культурный код.

Облака над перроном пахнут как смерть, как кровь,
Как мужчины и женщины, оказавшиеся в беде;
он читает ей стихотворение про любовь,
Но сбивается там, где про знамя вольности и т.д.

– Солдат, – говорю, – попадает сначала в ад.
Смерть смеётся: – это, мол, ничего.
Поезд гудит, колёса стучат стучат,
Смерть глядит на него