Варравия

Варравия.

Я пью балтийский чай, читаю Борхеса.
Реальность, что вокруг, — со вкусом хосписа.
Картина — репродукция «Распятья Христа»,
но сквозь мазню, сквозь слои фальшивой краски
проступает реальность, другая, страшнее —
в стиле Босха. Империя в руинах.
Чапаев, левый берег, а за ним лишь боль.
Чеширские усы, бормоча, несут
очередную околесицу. И кто-то
в темноте сейчас решает, что так, конечно,
жить нельзя. Но вот дилемма: кричать
или повеситься? А дальше — что за темнотой?
Опять усы тлетворно блеют. Им верят
миллионы. И молчат. И ждут, когда же
тридцать сребреников выплатят, и те
смиренно ими завладеют. Старуха
в комнате и койка хосписа.
А дальше — как в тумане. Пустота.
Мы так боялись призраков исчезнувшей империи.
Усы теперь с экрана шепчут нам нелепые слова.
И в одночасье мы оказались заложниками
у последователей Берии.
Алиса, ты была права.
А тело старого вождя выносят на показ
жрецы под вой сирен и с факелами
нефтегазового пламени.
Один кромешный сюрр, и апокалипсис,
и с нами вечнодряхлый вождь,
не сдавший вовремя анализы.
В кровавой бане захлебнулись сотни тысяч
соглядатаев, и пропагандой выжжены
мозги аборигенов и набиты ватой.
Мумифицированные члены оргий заксобраний
транслируются на экранах вымершей
от голода и страха нищенской Варравии.
Мы все теперь заложники Жнеца
в колонии с режимом медленного вымирания.
Над нами призраки кружат былой эпохи,
как вороньё на нас глядят, на стадо — волки,
а за спиной уже стоит, хромая,
санитарка, держа в руке балтийский чай
в чашечке Петри и с ядом чарку.
Те, кто не спился, устоял, сюда прибудут
под стоны волн вкушать соленый тлен,
и обо всём когда-нибудь забудут.
И дух Пелевина, как прежде, всё кружит
над зоной вечного бесправия.
Всё повторится вновь, как встарь.
Взбунтует и замираточит кровью
святая, древняя и нищая Варравия.