Не то, чтобы... Снова с Нарбутом 2

И не Христос восстал из мертвых,
а Солнценосный Коминтерн!

«Первомайская», значит…
Ну, да. 18 апреля, ежели по-старому. А так – 1-го мая.
Это, мабыть, и подстегнуло. Автора. К «окончательному решению классового вопроса». К совершенному выкорчёвыванию (из мозга) «ветхого обомшелого образа» и замене его Солнценосым Коминтерном.
Я – оговорился?! Ах, там – не о «носе», а о то ли несомости, то ли несушности. Типа – курицы-несушки.
И ведь неспроста оскользнулся. Тем более, что к «несушке» там тоже было.

И месяц, чертова затея,
мерещится едва-едва;
в мохнатом золоте курчонок
на одуванчика похож,
и лица уличных девчонок
как будто вылупились тож.

Где-то как-то – даже по-есенински. Притом, что Нарбут, как поэт, на моё, был покрепче.
И «курчонок» этот (похожий то ли на одуванчика, то ли на махонькое солнышко) у самого В. И. где-то уже мелькал. В рифму с теми же «девчонками».
В «Вербной субботе». Как бы ещё до «большевизации» самого автора случившейся (1916), но позже (1922) как-то (?!) подрихтованной и опубликованной в сборнике с убойным названием «Казнённый Серафим».

Вербой скользкой, розовой девчонок
похлестать бы, да идут попы,
да звезду клюет луна-курчонок,
вылупившийся из скорлупы.

Или и в том («Первомайском») «курчонок» был не солнышком, а  тоже «чёртовой затеей»?!
Вы-лу-пив-ший-ся… Раскладывал-пританцовывал! Нарочито.
А «попов» мне как-то и не жалко. В смысле – за них (в этом) не обидно. Даже за то, что, внахлёст к потчуемым розгами «девчонкам» (конечно – «уличным»), они норовят прочитаться, как «пОпы» (или – «попки»).
Ниии… Поэт он (Нарбут) был не абы какой. Даже в своих «агитках». Однако…
Вот, и «загубился» (так не жалей в лобзанье губ же, пасхальных не жалей свечей) – аки та «летопись». С кем-то подгаданным – ровно в 50 лет.
И я – своё, здесь, о нём – не в критику, не в отвращение – а только в переклик. Без кликушества.
А и «Солнценосного» (мы – о Коминтерне), восставшего из мертвых, в тот же Большой Террор – оскубли да выпотрошили. Недолго посиял-покуролесил…
А «Вербная суббота» зашла в сборник («КС») в диптих «Детство», после «Вначале». Оное, датированное 1916-м, как бы не правилось. И птичек розных (включая «голое дитятя-индюша»), с прочей живностью, там хватало.
И луна, закоптившая день (при солнце) своим «круглым ртом», присутствовала. И бабушка – в очипке (то украинский чепец), то ли воскресшая, то ли просто очунявшая – коей грозит церковь (почто, мол, внука, архаровца да антихристово отродье, вовремя не утопила!).
С тем «утоплением» мне снова отдаётся легенда об уже реальной кончине поэта. Будто утопили его на том Дальнем Востоке с баржой (вместе с другими зэками-инвалидами).
Пророчествовал-таки – Владимир Иванович. В своё (будущее) «оказнивание». Накаркивал…
А в то (его), якобы, «утопление» и я оговаривался («Самоубийца», 17.03.2016).

Набухшие кровью вороны,
пресытясь обилием мяс,
клевали с шинелей шевроны,
сукном и тесьмою давясь.
И Нарбут, упившийся Плотью,
повесил на сердце зарок.
Поэзия – это не подвиг,
А просто взведённый курок.
И спорят уже коммунары,
кто друг им теперь, а кто враг.
Строгают бараки и нары.
Готовятся списки в Дальлаг.
Там, рядом – Охотское море.
Лупи по своим в карамболь!
Безропотно к ветхой Гоморре
дрейфует российский Рембо.

Собирал ли что из своих «Пасхальных» Нарбут уже в тот – итоговый, но так и не изданный – в 1936-м, я не уточнял.
А до лихого отречения-перескока было их достаточно. Без лихоманства. И та же «Аллилуиа» особенно им не пошкодила.
Вот, по трём только (подряд) годам. В «На» и «Перед».

На Пасху

Весна, весна и – Пасха снова,
Как много лет тому назад,
В затишье хутора степного
Меня волнуют и томят.
Трава, которая в беседке
Растет зеленым гребешком,
И сочные тугие ветки,
Такие влажные под мхом,
И воздух, льющийся волною
Расплавленного хрусталя, –
Всё, всё полным-полно тобою,
Твоею силою, земля!
Я сам, как и в далеком детстве,
Влюбленный в каждый лепесток,
Приемлю мощь твоих приветствий –
Тобою созданный венок!
И чую сердцем и душою,
Что жизнь, воскресшая едва,
Не зная тленного покоя, –
Уж славит промысл Божества.
(1913)

Пред Пасхой

По вечерам еще упрямо
Стоит мороз, и застеклен
Тяжелою двойною рамой
Набухший за зиму балкон.
Но уж на ржавых крышах тает
Слежавшийся ноздристый снег,
И скоро, скоро зарыдает
Река, в луга направив бег.
Ах, если б встретить Пасху в поле,
На сочной, ласковой траве,
Где теплый ветер веет волей,
Где жаворонки в синеве!
Какое счастье знать, что камень
От гроба ангел отвалил,
Что всех пронзенными руками
С небес Христос благословил!
О, день торжественно-весенний,
На крыльях благости лети,
Да снизойдет от песнопений
Она и на мои пути!
(1914)

На Пасху

Река уносит лед, сверкая
Как бы осколками стекла,
И всё поют, не умолкая,
Торжественно колокола.
Великий день! Свирели слаще
Звучит в душе: «Христос воскрес»...
О, посмотри, в какой сквозящий
Зеленый дым уходит лес!..
Он скоро, как фату – невеста,
Наденет свежую листву,
И соловью отыщет место,
Чтоб слушать сказки наяву.
Но эта радость и сегодня
В природе всюду разлита.
О, слава горняя Господня
В сиянье вечного Креста!
О, эти золотые встречи
Под светлым куполом небес!
О, нежный отклик человечий:
«Христос воистину воскрес!»...
(1915)

И пусть кто-то скажет, что «наигранно», «слащаво-благостно»…
Зато – без «охальности».
Или, как уже из 1922-го («Железная дорога»), в оговорочку – не безнадёжно…

Ягненок-ангелочек! Только сей
Наследует нам царствие. Увы!
Не Даниилы – мы, – и здесь не львы,
Не ров, а ровный перестук осей.
Не светляки молчат, а папирос
Да вот фонариков висят ряды,
И стрелочника ищут череды,
Чтоб разрешить таинственный вопрос.
И просто всё: в вагоне простыня,
Мутящиеся щеки охладив,
Как плащаница пестует меня:
Качайся, пасынок, не будь ретив!
Да не хочу (и вспомнить больно мне!)
О Пасхе – мамочка, ты умерла?
И думать – необыкновенный лай
И в необыкновенной стороне.
Толчок, и – нотные несут столбы
Скрипичный ключ и жизнь – от «ре» до «си».
Голубчик! Четверга не уноси,
Не уноси страстей моей судьбы!
Ведь как же быть: скрипит мое перо,
Нога медвежья, паперть заперта,
И крест нахохленный, сырой-сырой,
Над юностью сжимает два болта...

Так-то! С тоской и болью…
И не Блока ли Нарбут в этом (1922-м) «передразнил»?! Я – о «На железной дороге» Сан Саныча.

Под насыпью, во рву некошенном,
Лежит и смотрит, как живая,
В цветном платке, на косы брошенном,
Красивая и молодая.

А ведь у В. И. была и «Пасхальная проза». По ранним годам. «Светлые дни на Украине» (1909):

Светлый праздник на Украине нередко приходится встречать в самую ростепель, когда кругом ярятся и пенятся мутные воды талого снега.
Христово Воскресенье, или «Велыкдень», все – от первого богача в размалеванном шитьем золотом жупане до последнего бедняги в серой свитке – стараются праздновать с пышной торжественностью. Заранее пекут пасхи – большие, высокие хлебы, жарят поросят, индеек, коптят окорока, красят яйца, которые называют крашенками или писанками.
Все, кроме детей, с благоговением бодрствуют ночь перед Светлой заутреней. Ждут первого удара колокола. В хате темно, только в углу мерцает, помигивая, лампадка перед скорбным ликом старой-престарой иконы. На лавках сидят домашние, изредка перешептываются, глубоко вздыхают и трепетно ждут, уже разодетые в лучшие наряды. Но вот в неподвижном и темном воздухе звучно упал первый звон колокола. Все истово крестятся, берут узелки с пасхой и писанками в руки и отправляются в церковь Божию.
Поистине прекрасное и трогательное зрелище представляет шествие прихожан к Светлой Христовой заутрене: то там, то сям – в глубине темной улицы – теплятся звездочки-огоньки восковых свеч, набожно хранимых со Страстей Господних, кое-где перелива-ются радугой цветные фонарики... А колокол гудит и гудит, так плавно и величественно... Легкий холодок радостного предчувствия морозом пробегает по спине, и все спешат в лучезарный храм. На колокольне, темной и высокой, горят и, дымясь, полыхают длинными желтыми языками пламенные плошки, и по шатающимся теням видно, как там бродят люди...
Церковь вся сияет: целое море золотых свеч очи слепит сиянием неугасимым... Священник в серебряных ризах позвякивает кадильницей и, обходя резной иконостас, клубит легкие облачка сизого ладана... Хоры стройно поют... Заутреня длится в благолепии и величавой тишине. Тут у всех — одно большое сердце, которое воссылает горячие и чистые молитвы к престолу Вышнего... И кажется, что ангелы Господни невидимо витают на белоснежно-лебединых воскрылиях...
Но вот раздается, немного дрожащий от радости необоримой и потаенных в глубине сердечной слез счастья, троекратный возглас священника: «Христос воскресе...» Вспыхивает люстра и пылает десятками огней... И весь храм вдруг преобразился, осиялся еще ослепительней, и из толпы, как из груди единой, воздохнул ответ: «Воистину воскресе!..» Колокола гудят – неумолчно и торжественно...
Все улыбаются, христосуются и трижды лобызаются чистосердечно. В этот миг даже враги мирятся, целуются и смахивают, отворачиваясь, невольную слезу с ресниц...

Да, уж… (то – уже я). Неисповедимы пути Господни!
Как и наши (человеков, стран, народов…) «выкрутасы».

16.04.2026