Исход

Осанна! Сорви все печати внутри,
где царь ослепший таится в груди;
дар в персти — и горек он, словно бы яд,
и слово скрежещет, как ржавый обряд.
Склонись, если можешь, подставь же плечо
тем, кто во прахе лежит обречён.

Кровь моя меткой — молчанием — на лбу,
и ночь немотой ниспала ко гробу;
и кожа моя — в непрестанном огне,
как червь, что сокрыт в подвенечном клейме.
И рот мой разверст — но не слово течёт,
но тьма в себе имя собою речёт.

Хребет мой продавлен, костьми сопряжён,
и связаны жилы перекрёстом имён;
ступни пригвождённые — не отойти,
ни вспять возвратиться, ни вниз снизойти.
И рёбра скрипят — словно в ярости скреп,
под скрежет зубовный вершится обет.

Но Бог там — один.
И нас в Нём там нет.

И в ночь пришептаньем исходит обряд,
как ветви, что в стужу трещат и скулят;
и предков в земле изнеможенный стон
восстанет из мрака сквозь сумрачный сон.
И гусли незримо спрягают свой плач,
и песнь — словно нож, и незрячий палач.

На тонких телах — сплошь зияние ран,
роса ниспадает, как вязкий обман;
дрожит эта плоть, едва ли жива,
и тень, что бессмысленно шепчет слова.
Внемли — и узри путь, ведущий во тьму,
что устлан костьми во денницу свою.

Исход в нерассвет — это чин и закон,
где царь и судья, и палач — липкий сон;
и всуе зверь взыде — из шёпота мглы,
как князь безымянной и древней хулы.
Падёт ли ворог — и дойдёт ли ответ?
Исход — лишь молчанье: тьма есть несвет.

Но Бог там — один.
И нас в Нём там нет.