Я горд и счастлив сознанием того...

Я горд и счастлив сознанием того, что был верен этой женщине и не могу не смеяться над своей гордостью, ибо слишком много унижений, слишком много слез стоило это счастье, тех слез, в которые, наверное, никогда ни одна женщина не поверит. И будет права. Поэтому остается только смеяться. Одиночество до встречи с ней было освещено надеждой. Но в одиночестве рядом с ней я потерял всякую надежду. Лишь боль, обиды, унижения, вина. ( Печатая спустя четыре года, я удивляюсь, как этот трогательный человек мог забыть, что именно рядом с ней он получил представление о счастье, о возможном слиянии душ. Ни до встречи с ней, ни после расставания он никогда ничего подобного не испытывал. Так легко поэтому и объяснялось его отчаянье. Он терял все. Оставалось лишь надежда на невозможное, на чудо, в которое он, скорей, заставлял себя верить, что когда-нибудь встретиться с этим чудом вновь.) Ни из этих чувств я не в состоянии ни понять, ни тем более объяснить. Пытка, испытание? Не объяснимо.
Да, остается смеяться над собой, глупо удивляясь тому, что давно забытое желание покончить с собой вновь не давало мне покоя. О чем я думал? Об унижении, которое испытывал рядом с ней постоянно. О своей ничтожности. О своем бессилии расстаться с человеком, быть рядом с которым - пытка. О давно забытых детских обидах, осаждавших меня, точно забыв о моем возрасте, ставящих под сомнение мою способность здраво рассуждать. Каким же беззащитным чувствовал я себя рядом с женщиной, ставшей воплощением моей души. Отныне я воочию мог лицезреть испорченность своей души - отныне она мне не принадлежала и могла отыграться за все. Теперь она была открыта этой жизни, она могла позволить прикоснуться к себе, она могла быть доступной другим мужчинам, она принадлежала чужим вещам, чужим людям, чужим привязанностям. Я стал чужим самому себе. Это странно. Ну а женщина, ставшая воплощением этой души? Она более всего ценила свою свободу - и была права. И тогда она сказала мне: я несвободна. Свободен был, видимо, я! не способный дышать без нее. И отныне она могла делать со мной все что угодно. Она точно ждала, когда я оступлюсь. И я оступился. И теперь любой ее поступок был заранее оправдан моим падением. Более того, теперь великодушие ее поступков не могло быть подвергнуто сомнению. Она представала самим терпением, самим благородством. Я же оказался воплощением неуравновешенности и непостоянства.
Одно слово, одно только слово! Но нет, скорее небо упадет на землю, чем она почувствует, что мне нужно одно лишь слово.
Я презирал свое бессилие, но ничего не мог с ним поделать, я превращался в тряпку, все более теряя уважение к себе. Я стал игрушкой ее настроения, я полностью был зависим от ее снисхождения, ее милости...
12 декабря 1992