Счастье писателя

Счастье происходит от слова «часть», и как не порадоваться за пишущих, которым Бог дал способность создавать куда более долговечную, чем они сами, часть себя. Возможность даже после ухода в мир иной жить в тех впечатлениях и чувствах, которые они вызывают у живых своим наследством. Сколько бы этих живых, сменяя друг друга, потом ни появилось.

Человек пишет великолепную прозу. Человек записывает случившиеся с ним стихотворения. И оставляет таким образом живую память о себе.
 
Всё это можно сказать о  книге Анны Саед-Шах (1949-2018) («На бессовестном празднике жизни: книга прозы, стихов, воспоминаний». М., «Время», 2025). Саед-Шах относится пока к числу тех авторов, фамилию которого припомнят не все, а вот произведения наверняка слышали многие. Хотя бы потому, что песни на её стихи в разное время исполняли София Ротару (1947), Иосиф Кобзон (1937-2018), Николай Караченцов (1944-2018)...

Новая книга делится на несколько частей: «Рассказы», «Сюжеты», «Стихотворения»..., а также воспоминания об авторе – Евгения Рейна (1935), Станислава Рассадина (1935-2012), Евгения Евтушенко (1932-2017), Инны Лиснянской (1928-2014) и других. (Из стихотворения, посвященного Давиду Самойлову (1920-1990): «Присылает мне привет/ Не на праздник, просто,/ Старый, но большой поэт/ Маленького роста»). Составил книгу – том избранного и своего рода мемориал – поэт Олег Хлебников (1956).

Рассказы Саед-Шах, как правило, написаны от имени разных и, мягко говоря, неоднозначных персонажей. Вдовец, превративший могилу жены в огород. И на этом же «огороде» присматривающий себе новую. «У нас с женой никогда при жизни своей дачи не было. А она так мечтала. Пусть хоть теперь порадуется. Хотите, я вам сам всё посажу?». («Женщина с волосами простого цвета»). Бывший заключенный едет делать предложение женщине, которую заставил в постели «отрабатывать долг» мужа, и тот её бросил. («Амнистия»). Художник, взволнованно говорящий с любимой, которая, как выясняется самом в конце, резиновая. («Обнаженная натура». Заголовок этого рассказа дал название книги прозы А. Саед-Шах 2017 года).

Читателя отталкивают и привлекают все эти маргинальные «чудики». Не сразу он понимает, что всё это написано в разной степени и о нём, о чём сам он постеснялся бы рассказать. Грехи-то у нас типовые, и мы видим, чувствуем их (особенно чужие) ещё издалека. «У моря околачивались свиньи. В темноте их было не видно, зато хорошо слышно». («Заступница»). Это ещё одна важная особенность прозы Саед-Шах – именно женская, куда основательнее мужской, смелость.

Многослойная драматургия превращает эти прозаические миниатюры в «кино». Краткость здесь достигается не путём сокращения, а благодаря концентрации. Читателю с воображением достаточно всего нескольких первых, например, предложений, чтобы дорисовать сюжет всей жизни героев (и сделать выводы про себя): «Хоронили Гришиного дядю. Тоже алкоголика. Все родные и друзья пришли пораньше. Сидят – ждут. Наконец принесли выпить. Выпили». («Гвоздь программы»).

Есть у Саед-Шах вещи, которые выходят за рамки короткой прозы. В книгу включены обе эти небольших повести.

Первая – «Смерть пионерки». Впервые опубликованная в 1992 году, она давно снискала признание читателей. Один из них – Булат Окуджава (1924-1997) – говорил, что именно «Смерть пионерки» навела его на мысль вернуться к мемуарной прозе. Рассказ о том, как советская школьница стала женой бывшего губернатора одного из штатов Непала, как жила в этой стране и с каким трудом вернулась обратно, кроме того, что является как минимум готовым сценарием для прекрасного сериала, в очередной раз приводит к выводу: настоящий писатель – это не только литературный талант, но и богатый личностный опыт.

Другая, «почти документальная», повесть – «Кракс, или Последний день Лили Брик» интересна по другому поводу. И приводит к другому выводу. О том, что здорово, когда о «медийной» личности пишет автор не просто фактологически дотошный, но в определённой степени близкий и по творческому духу, биографии, географии. «Я курю на втором этаже дачи №4 по улице Павленко. Справа, через забор – дом Бориса Пастернака. …Окно мое выходит прямо в белые деревья, на березовую аллею, которую высаживал Всеволод Иванов с женой Тамарой. По этой аллее в 78-м прогуливалась в коляске подруга Тамары Лиля Брик, о которой кто только чего не писал».

То же стремление «дойти до самой сути» и, как одно из следствий, тяготение к предельным ситуациям, присутствует и в стихотворениях Саед-Шах. «Я не смею смятеньем тебя донимать,/ утешать своей женской жалостью хилой.../ Голубоглазая девочка-мать/ хнычет над маленькой свежей могилой». Здесь тот же способ восприятия действительности, можно сказать, женский: выношенная в положенный срок и потому хорошо сложенная мысль, бессознательная, на уровне инстинкта, красота, и – неподдельное чувство.

Вот только один из шедевров Саед-Шах, посмотрите, как это сделано, в том числе, как тесно переплетаются «личное» и «общее»:

     Колыбельная
Буду внуку своему
бабушкой и дедушкой
и чуть-чуть отцом.
Буду внуку своему мелкой денежкой,
первым мудрецом.
Противной микстурой,
и велосипедом, и аппаратурой,
а может быть, даже автомобилем –
лишь бы любили.
А потом стану внуку лишним ртом,
встречным ветром,
квадратным метром.
На пятницу ради любимой жены
будут сниться внуку вещие сны
в белых тапочках...
Спи, моя лапочка.

Общее проявляет себя и потому особенно удачно подтверждается или напрочь опровергается в частном. Так, стихотворения Саед-Шах не становятся примером женской поэзии, но остаются поэзией как таковой, даже когда женское в них предстаёт перед читателем как мало где. Настоящая поэзия всё-таки выше половых различий, она объединяет. Даже мужчин и женщин (хотя, казалось бы, что ещё так надежно, утонченно, прекрасно разделено). «И стыдно вспомнить, как была стыдлива,/ когда явилась за тобой».

В числе определяющих характеристик и стихотворений, и прозы Саед-Шах – непосредственность. Филологическая игра особенно хороша, когда незаметна – читатель видит не текст, а близкого по духу человека. Поэт же в таком человеке настолько хорош, что не мешает людям (автору и читателю) общаться. И когда такой поэт обещает «я ещё научусь никого не любить,/ некрасиво и длинно старея», читатель настолько чувствует, что знает – это неправда. (Кстати, сама жизнь подтвердила, что это неправда).

Дополнительные возможности для читательского восприятия создают опубликованные в книге воспоминания людей, близко знавших Анну. В том числе тех, в ком легко узнать её героев. Собственные, читательские впечатления об авторе художественных текстов и непосредственные – тех, кто знал его лично, накладываясь друг на друга, вызывают дополнительный 3D-эффект вовлечения.

На свой вопрос «что она сумела, кроме смерти?» Анна Саед-Шах ответила словом, то есть в случае, когда речь идет о поэте, писателе, – делом. Живыми и яркими текстами. Такими же, как она сама. Нет, не была. Для читателя – есть.

(«Независимая газета», 19 марта 2026 г., под заголовком «Лишь бы любили»)