поэт. трагедия. не засчитано

- поэт, не надо, постой,
ты снова умираешь красиво,
и даже боль у тебя
выглядит отрепетировано. -

он падает строго по плану,
как будто в афише стоит,
и каждое "мне очень плохо"
уже заранее звучит.

муза зевает в углу.
ей скучно.
знакомые премьеры.
она это видела сто раз.
одни и те же приемы,
одни и те же манеры.

(она не скучает, конечно,
я просто ей это приписал,
чтоб выглядело интересней,
чем мой внутренний провал)

пафос приходит без стука,
садится, как будто свой,
и гладит поэта по голове:

"давай, страдай,
но с душой"

и поэт вдруг смеется истерикой.
слишком громко для сцены.
так громко, что дрожит потолок.

"я опять написал катастрофу,
хотя просто не спал. вот итог"

тишина.

и в этой тишине он смотрит
на собственный ужас,
и ему смешно.
по-настоящему смешно.
все, что он называл бездной,
оказалось обычным кино.

не фильмом даже -
черновик.
где свет чуть моргает в углу,
и боль, как актриса уставшая,
забывает свою игру.

где он - не жертва, не мученик,
а актер в дешёвом пальто,
который играет трагедию
и забывает,
про что.

он вытирает слезы ладонью,
как грим после странной игры,
и шепчет почти с раздражением:

"ну да, я великий, увы"

и пафос в бесстрастности.
ему побоку.
он не чувствует усталости.
он знает одно:
из каждой истерики
сделают новое дно.

поэт поднимается резко,
будто ему не все равно,
и пишет поверх своих строк
простое,
сухое
слово одно.

и будто впервые
слышит себя со стороны.
смеется.
не тихо, не больно,
а так, что срывается смысл изнутри.

потому что все, что он строил:
сценарий, надлом, обман -
держалось на тонкой идее,
что боль - это тоже роман.

никакой глубины и бездны.
никакой вечной мольбы.
все это работало только
как способ красивой игры.

и замирает.
ставит финальную точку
не как конец, а как сбой.
черкает:

"трагедия. хаос"

пауза.

нет.

всего лишь пафос.