Дом престарелых вблизи ЛБС

Бойцам России и медикам из Татарстана,
спасавшим стариков, из пансионата
на границе с Запорожской областью,
посвящается

Дом престарелых…Осень…Синева…
На безграничье - взрывы и обстрелы.
Подвал. Их сорок, дышащих едва,
С едва живой душою в каждом теле.

Лежачие, не двигались почти,
Как выжили, известно только Богу.
«Вы чьи, отец?» - «Считай, сынок, ничьи.
Мы на пути к последнему чертогу».

Разведчики, оставив сухпайки,
Сказали: «Ждите, мы еще вернёмся».
И скупо улыбались старики:
«Уж дождались, знать, и опять дождёмся!»

И кто-то не дожил, ушел во тьму,
А остальных бойцы, собой рискуя,
Возили, пробивая путь в дыму,
«Буханку» полумраком маскируя.

И госпиталь страдальцев принимал,
Кормили, мыли, и вели беседы:
«Вы чьи, отец?» - «Сынок, да если б знал?
Нас бросила страна и наши дети».

Тот, кто в бою был дерзок за троих,
И в кураже бранился крепким словом,
Со стариками ласков был и тих,
В нём нежность прорастала сквозь суровость.

Их пацаны носили на руках,
Контрактники – суровые, лихие.
На зов спешили, спали в трех шагах,
И с ложечки заботливо поили.

Слова искали, комкали слова:
«Покушай, мать», «Глотни компота, батя».
Беззубый рот, седая голова.
Он брал Берлин! - Пушинка на кровати...

Сухие губы, влажные глаза,
И детская обидчивость во взгляде:
«Мы чьи, сынок? Людей бросать нельзя».
«Вы - дома, вы - свои, вы - наши, батя!»

И тот, кто с дедом часто говорил,
С контузией, с медалью «За Отвагу»,
Курил и плакал, плакал и курил,
А он был не пацан, и не салага.

А он такое что-то осознал,
А он к такому чуду прикоснулся.
«Ты где, сынок?» - чужой старик позвал?
Родной старик! «Да я курил, вернулся…»