Малая поэма об Искандере, персиянке и Сапфо

А
Дорогая, налей мне вина
Кисло-сладкого, словно Шираз –
Грустно-радостных чувств пелена
Обмывает укор нежных глаз.

Пусть с тобою бутылку допьем,
После кинем у сизого рва,
Но во взоре взбурлит водоем,
В  ком одна ты до брызгов трезва.

Жаль, ты бытом мещанским жива,
Я же, сказкой поить душу рад  -
Персиянкой тебя называл
Помня, что говорил нам Сократ.

Грудь твоя краше ангельских сфер,
В чьих круженьях сверкает луна –
Ты, раздевшись, лежишь на софе,
Как персидская кошка, нежна.

Песнь любви не бесстрастности фон,
Что для жизни в быту не был дан.
Только жаль, ты отнюдь не Сапфо,
В ком был счастлив и Аристофан.

Б
Розовея, мокрей у чела,
Я в тебя только плотью войду –
Драматург древний душу не чла,
Если девку берут за еду.

Пусть сквозь стоны неведомых мук
Счастья хочешь ты в ком-то другом,
Улыбнулась она бы: “Мой друг,
Есть кафе, только рот – битвы дом.

Губы сбиты не в злобе, чудак,
А в храненьи Иштар древних врат –
Ртом воюют, зажав просто так,
Как учили в казармах солдат.

Там любимые нам далеки,
Коль пришельцы к улыбкам их злы –
Поворот языка до щеки –
Ход коня или вызов стрелы.

После вспомнишь их по именам,
Если выжить в бою будешь рад,
Потому и любить проще нам
В губы нижние иль в круглый зад.

Поцелуй же – святое, мой друг,
Знак слияния огненных душ.
Пусть щеку тронут  лебеди рук,
Чтоб не мучился милый иль муж.

После, вылетев в облака клин
Гладить им лунно-нежный овал.
Он, твой друг, двадцать лет был один,
Не любил он и не целовал.

Отгонял от бойцов смертных мух
Для бессмертия розовых врат.
Рот сжимал, чтоб не выпили дух
Те, которых он высосать рад.

Шел один по крикливой пыли,
Помня дальних сирен колдовство,
Ведь девицы так тоже могли,
Душу взять, не отдав ничего.

Потому, чтя грудей полный вал,
Взгляд лишь бедра и ноги обвил –
Рот, которым в бою воевал,
Очень сложно открыть для любви.

Не мани духом трепетных струй
С узких бедер, где вихрь томных трав,
Лучше просто его поцелуй,
Поцелуй, не убив, не забрав.

Поцелуй ты его, как тогда,
Просто в щеку, а в губы потом,
И забрызжет не Стикс, лишь вода,
Где любовь ваша будет плотом.

Покорми и пригрей, только что ж,
Знай, Родос – не персидский ковер,
Пища тела – для разума ложь,
Если драма не йдет в разговор.

Ах, улыбка, такой у тебя
Не найти, в ком в заре снежный наст,
В ком Сафо в яствах фаллос любя,
Частокол в представлении даст.

Это значит, коль те далеки,
Кто решили ей в голод помочь,
Рот зажав, проведет до щеки
Языком, чтоб бугор выесть в ночь.

Пищу съест, чтя трудов волшебство,
Но не в ней тайна драмы видна,
Ведь, не выкусив ни у кого,
Никого не унизит она.

Посмеется, ложась на диван,
Им кажа между бедер цветок
Так, чтоб видел лишь Аристофан
Рот ее, что спасти в битве мог.

С ним, часть крошек собрав со стола,
Упорхнет в нежно розовый сад,
Чтоб вся площадь ту драму прочла,
Что не видел ни бог, ни солдат.

Но узрит той комедии след
Страсти ветреной не господин,
Кто один был в миру двадцать лет,
Иль две тыщи с полтиной один”.

Не скажу, память рода любя,
Я ли он, иль прогоркла еда,
Только знай, я любил и тебя,
И сестрицу Сапфо навсегда.

Не делите ни кров, ни кровать,
В танце бедер средь чувственных струй
Не деритесь, меня убивать
Ни к чему за простой поцелуй.

Не трагедия в этом, мой друг,
Что в веках я любил не одну –
Пахлавой манят лебеди рук,
Сладость вздоха вспушив на луну.

В
Пусть на бедрах сверкает шафран,
За лобзание вспенясь в успех,
Но Сапфо дарит Аристофан
За еду представление в смех.

Пусть талант не меняя на дар
Пред обеими я ль виноват –
Взгляд твой милый, как сладкий нектар,
Что впивает с цветка томный яд.

Им дотронься до тонких плечей
И входи, сбросив с кистей манто,
В дом, что выстроен из кирпичей,
Но для крыльев все камни ничто.

Отсоси разудалую ночь
Хоботком, а кирпич подождет –
Ты есть бабочка, Персии дочь,
С кем не рухнем в страстей сизый лед.

Обнимай, не жалея ни сил,
Ни летящей, как птица, весны –
Меч дамоклов у той, что любил
Закрути в коготь терпкой луны.

Погляди, нежно-страстный испуг
Мне важней, чем бравада иль лесть.
Меч дамоклов – то кара, мой друг,
Что сумеет лишь воин отвесть.

Без него краше облака прядь,
Что шерсть свесила в розовый пруд –
Не за деньги придет благодать,
Если голову с плеч не снесут.

Острие убирают за так,
Чтобы был благодарен всегда
Иль поэт, или глупый простак,
Не упав на него в комьях льда.

Но не знает ни Стикс, ни Афон,
Что дух кормит с незримой горсти:
Персиянка ты или Сапфо,
Ты хотела убить иль спасти?

Г
Пусть ты плачешь, всю жизнь не любя
За прохладу равнинных широт ,
Но спаси и ее, и себя,
Искривив в полукруг страстный рот.

Нам втроем пробежать по селу,
Мизансценой спросив сцены дар:
Слаще ль трепетных губ поцелуй,
Чем шафран между бедер Иштар?

В том шафране лик тонких лучей
От луны, что пьет воду в пруду.
В нем и я, одинокий, ничей,
Ту ищу, что никак не найду.

Запах помню и вкус с давних пор,
Что узнаю, хоть с кем телом спи –
Запах кофры, в ком выжжен простор
У афганской цветущей степи.

Там тюльпаны и гулкая муть
Буйных трав, что сплетались в ковры,
Что Исида могла б завернуть
В саван ради любовной игры.

Друг ли в чувстве приятном обмяк,
Взяв свое, пошатнулся, как вор,
Ведь для смеха в ковре просто так
Выносили поэта во двор.

Но воскресшей судьбы херувим
Молвил: духа за плоть не испей,
Ты, Исида, танцуй нам троим
Ради дымки афганских степей.

С нею слаще понурые дни,
И далече мирские грехи,
Ты тюльпаном в ворота мани,
Лепестки заплетая в стихи.

Есть лишь кофра, Исида в ковер
Завернула кого-то еще,
Стало быть, будет вновь разговор
С тем, кто в чувствах людских не прощен.

2
Б
Только бабочка ты ли, она
Иль с грудей, сняв подлунный овал,
До любви улетает весна
К той стране, где март прежде дневал.

Там другие мы, я не забыл,
Пья Шираз, сел Сократ у пруда –
С ним сменила ты дымчатость крыл
На чуть терпкую память тогда.

В ней лежала ты средь синих трав,
Поглядев, как бегут облака,
Тетрадрахму в одну руку взяв,
А другою держа мотылька.

Посмотрев на рассвет вдалеке,
Ты спросила сквозь звезд чудеса,
Жив ли, умер в дрожащей руке
Отблеск крыл, в ком зари полоса.

Я же, помня огня волшебство,
Мысли милой чел сквозь ветра плеть:
Скажешь, жив, я прихлопну его,
Скажешь, умер – пущу улететь.

Я ответил, спуская за тьмой
Отблеск солнца, в ком мрак тенью нем:
Все в руках у тебя, друг ты мой,
Что и ты повторила затем.

“Все в руках у тебя, грозный друг –
Пела ты, вья кудрей черных нить –
Тетрадрахму не бросишь из рук,
Чтобы бабочку не задавить”.

Б
Я кулак твой разжал, оттого ль
Красной бабочкой вспыхнула высь,
Словно радость и тонкая боль
Тех надежд, что в веках не сбылись.

Оттого ль с голубого окна,
Правду чтя, выла  ты сквозь вранье:
“Это Персия, наша страна,
Улетела, смотри на нее”.

Я смотрел, ты ж, дразня война взгляд,
Привязать захотела в веках –
Проглотила монету, как яд,
Чтобы выбил я из кадыка.

Вышиб, вроде бы, бабочка тож
Вновь уснула в дрожащих руках,
Но Сапфо вдруг увидела нож
В женских пальцах к изгибам виска.

Съев монету и бабочку сжав,
Ты хотела убить чудака,
Чтобы вечно средь шелковых трав
Был твоим вне подруг и полка.

Но Сапфо будто выбила нож,
Что остался в груди лишь тогда,
Пусть все в мире сомненья и ложь,
Но в веках даже смерть не беда.

Лихоманка любви, то пройдет,
Ты жива, и подруга еще,
Лишь с похмелья заснуть не дает
Образ лезвия в бытности счет.

Только ты навсегда не в плену,
Другу веря, любя просто так,
Мёд  пей, чьи струи гнутся в луну,
Если голос пчелы не дурак.

И с укуса в ладони не ной,
В гистамине ль слезятся глаза?
Нож еще для легенды одной
Нужен нам, чтобы им рассказать.

3
А
Пить хотелось в полуденный зной,
Не давали дождя облака,
Не с тобой, а с критянкой одной
Я его приобрел на века.

Ключ сверкал, как былины поток,
Закрутившись в хрусталь дарья ло –
Пару фолисов стоил глоток,
Но от страсти аж губы свело.

Трое у водопоя стоят,
Пить…но как, если манит опять
Нежно-страстный пленительный взгляд
И от пота змеистая прядь.

Пригублю, что мне дом и семья,
Искупаться б в тебе допьяна.
Отвернулся и вижу: змея,
Словно Шива, сидит у бревна.

Вместе с Кали в узорах зари
Обвивают мотив странных фраз,
Взглядом чтя: “на родник посмотри,
Что там было, что стало сейчас?

Знаем, жажда – не сладости грот –
Млечный пар, в ком младенца кровать –
Мы родня из индийских широт,
Сам решишь ты, кого убивать”.

Б
Есть укус или нет, что дела,
Если вечность зовет на порог –
Вынул нож, что критянка дала,
Но упал, чуя боль в сгибах ног.

“На колени, кто духом затих,
Для чего им сандалий следы” –
Там не трое, а тысячи их,
Кто хотят выпить свежей воды.

Поглядел я в изгиб вечных сфер,
Спать к чему, если душу свело,
Слово “Очередь” из ССР,
Как в Элладу ты буквой пришло?

Русь с Союзом –ты словно диптих,
Но в серпе ли этрусски строка –
Сгнул я нож и зарезал троих,
И напился, и жив на века.

В
Снова с милой сижу у стола,
Живы оба, назад не зови,
Как укус, очередность сошла,
Нет ее, только трое в крови.

Умирают: “За воду ты взял,
Дело это лишь гаду к лицу,
Дружных братьев отправить нельзя
Просто так к солнцу, Зевсу отцу.

Запах пота не бедра умыл,
А мученья в разрывах кишок –
Да, ты царь, и ты прав, только мы
Будем помнить, возьми нас, браток”.

Ключ не свежестью, болью умыт,
Выпил снова в лазурной пыли –
Взял я нож и трех братьев навзрыд
Докромсал, чтоб к отцу не ушли.

Что удар –словно тот поцелуй,
Что с критянкой запомним в ночи,
Но бойцам не гулять по селу,
В дыры хат не вставлять кирпичи.

Вот один, как же просто одет,
Тихо шепчет: “спасибо тебе…”
Как же больно, прости меня, Сет,
Что за Хета ошибся в судьбе.

Знать, уйдешь в ранний Стикс водоем,
И забудется первая песнь.
Как сегодня мы честь отдаем?
Взяв к виску, но у двух панцирь есть.

Знать, не будет в грядущем ни Ра,
Ни зари, в ком любил благодать.
В древнем честь – от плеча до бедра,
Чтобы панцирь с завязок содрать.

Развязал, боль на теле свежа –
“Не отдались, пребудем с тобой”,
Кажут души, а воины лежат,
Зная входы в Танатос рябой.

Б
Не вина, если лавром обвит
Путь за трио в грядущий диптих,
Но убийство – всегда суицид,
И особенно, если своих.

Хоть ты рви путь, которым прошел,
Хоть забудь, у тоски страшен гнет –
В губы смерть целовать хорошо
Только если она не убьет.

Для грядущих эпох ясен знак,
Словно голос Иштар в камыши –
Не берите убийство за так,
Коль себя не хотите решить.

Потому захотелось себя
Мне убить, но никак не могу –
Вену ищет, вкус крови любя,
Запах лезвия в прелом стогу.

Вена с кровью, как траурный зал,
Ей захлопнутой быть не к лицу,
Чтобы с теми, кого искромсал,
Мне отправиться к Зевсу отцу.

Взял я нож, к шее глупой опять
Приложил, но удар у виска
Выбил лезвия хлесткую гладь,
Чтобы живы вы были пока.

Вновь змея, чья повадка чиста,
Если страсть выше битвы огня:
“Напоен, на колени не встал,
Да и сумка висит у ремня….

Г
Живы братья, сестра у стола,
Пей любовь, словно сказочный мед” –
Только очередь мигом ушла,
Как грядущей ошибки черед.

Мимо ангельских розовых сфер
Покатилась заря во хмелю,
Да, люблю я и СССР,
Но Россию сильнее люблю.

Вспомни, змеем свивал тело жлоб
В номер, и как глаголил Колчак:
“Люди очередь выстроят, чтоб
Предавать, в ней Иуде ль свеча?”.

“Если страшно, к тому голова
Правит ноги, чтоб страх сдать без сил –
Строят очередь, чтобы предавать”,
Белый витязь в былом говорил.

А червоный, ошибки копя,
Повторял через пепел и хлам:
“Дети сукины, стройтесь опять,
В очередность булгаковских драм”.

Коль расчистишь от гнили межу,
Гада нет, а ужи не враги,
Я об этом еще расскажу
И в стихах, и во снах, но в других.

………..
………..

А тогда трое братьев в тиски
Смерть зажав, встали к другу, в ком я.
“Ключ чините, чтоб снова испить” –
Прошипела им матерь змея.

Но три война, что мной спасены,
Что до Зевса пока не пошли,
Чтя загранные мифы и сны,
Ей ответили в звокной пыли:

“Свернут ключ, но не шея его,
С ним вновь взглянем на Стикс водоем –
Только солиды нам для чего,
Если злато в мешочке твоем?

Что есть смерть, если вечность – дела,
В ком забывчивость – времени в муть
Он испил, ну а ты бы смогла?”
И рассеялись в синем дыму.

Только мать – то не кобра в крови,
А приют, в ком эскиз вне вины:
Дважды ткнул я в бока тех троих,
Чтоб не тех  разогнать в смерть воины.

Это быстро, что видели все,
А иное знал я и еще
Та, с которой Этруссии серп
Колос юной Иштар не засек.

Ведь в бессмертии голос легенд,
Дождь в жару – то не мира потоп
В ком Сократ за цикуту жал тент,
Чтоб софистами править потом.

Жал кулак, сократив дыры фраз
В винный ток через стиксовый пруд –
Оттого ли мы пили Шираз,
Чтобы помнил я это к утру?

Шива – это ль на ножках змея,
Только танец речевок ценней,
Кали взвей, чтоб дарила Сатья
Вне цикуты извив ранних дней.

……..

Ты же, в завтра узнав о былом,
Знай, и нож нам, и драхма нужны,
В них ли март с нами сел за столом,
Плавя мех зимней грусти княжны.

Не торговец  я мифам и снам,
Сказка духа, ты ль в рифмах тетрадь,
Только крылья вернуться ли к нам?
Расскажи, если сможешь летать.

Я же твердо могу обещать,
Чтя в замере времен мир-размер,
Тем, кто снизу, не выдам леща
Ради ангельских будущих сфер.

Если только ты дашь… орошен
Я губами, что в страсти свело –
Квас и рыбу поесть хорошо,
Коль с похмелья есть ключ дарья ло.

Снова лебеди ласковых рук
Обнимают наряд синих сел,
Но с чего же похмелье, мой друг,
Оттого ли, что миф это все?

Я один, и не надобен тут,
Где целуются, смерть не дразня,
Но Сапфо с персиянкой придут,
Чтобы в мифе, но встретить меня.

Рот зажав, память тихую пью,
Ты о ней в буре дней не кричи –
Не наступим в пути на змею,
Не зарежем друг друга в ночи.

Знаешь, троица небу нужна,
Если в паре стих страсти полет,
А пока только март и весна
Тихо плавят усталости лед.

С ними вырви счастливый билет
До зари, изогнув месяц бровь,
Где две тыщи с полтиною лет
Шел солдат, чтоб увидеть их вновь.


Примечания
В данном стихотворении говорится об Искандере, Сапфо и Персиянке
Сапфо – древнегреческий драматург, женщина, способная дарить радость и подругам женщинам, и любимым ей мужчинам, писала в том числе и комедии. Папиросы Сапфо были любимыми папиросами С. А. Есенина.
Аристофан – также древнегреческий драматург.
В древней греко-славянской Македонии рот был орудием войны прежде всего, движением языка к сжатым губам указывалось направление хода копья, коня и так далее. Ртом вдыхали в себя поверженных воинов, чтобы потом выдохнуть их, либо вдохнуть жизнь в раненых. Ртом целовали убитых, чтя энергия поцелуя смерти, горячей энергии в лицо, которая появляется при поражении противника. Поцелуй нижних губ женщины, либо вхождение в нее с другой стороны были гораздо менее интимными, чем поцелуй в губы. Поскольку и женщина могла выпить душу через поцелуй в губы через рот. Поэтому человек, всю жизнь проведший на воине, мог не целоваться с женщиной никогда в привычном нам смысле слова, либо очень долго переходить от одного предназначения рта до другого.
Иштар – древневавилонская богиня вечной молодости, для которой мудрость – вторая юность, а старость – всего лишь глупость. Она не сходна с современными феминистками, для которых мужчины ненужный третий пол. Хоть она высоко чтила подруг, но за друзей могла идти до конца, возвращаясь с ними на небо. Иштар это и история, и гостиница Астория, и утренняя звезда Венера. В мире может быть несчастной и даже поруганной женщиной, но поэтический катарсис ее это юность, доблесть и бесстрашие.
Мудрость в древней Македонии наступала довольно рано. Если человек до тридцати лет не воевал, он был изгоем, но после тридцати двух лет вне зависимости от прошлого считался мудрецом и нередко был им.
Сет и Хет – боги Солнца, но сухого, палящего солнца.
Исида – сходная с Иштар великая древняя женщина. Так же, как и вавилонянка, олицетворяет мудрость и вход в иное царство, но больше важна для Египта. Вместе с братом Осирисом сторожит иной мир, где воскресают мертвые, что роднит Древний Египет с христианским миром.
По легенде, Роксана, юная девочка, персиянка, хотела убить Искандера и, возможно, сделала это. В поэме описывается эпизод, где воин играл с любимой. Она зажала в одной руке бабочку, в другой тетрадрахму. Далее спросила, жива ли бабочка, решив ее задавить, если воин скажет, что жива, и отпустить, если скажет, что мертва. Воин ответил, что все в твоих руках. Тогда персиянка выпустила бабочку, плача, что это Персия, страна, которая теперь улетела на небо. Потом она поймала еще бабочку, задавила ее, и проглотила вместе с тетрадрахмой. Воин выбивал тетрадрахму из кадыка любимой, но потом она зарезала полководца, либо серьезно ранила отравленным ножом. Сделала она это потому, что носила под грудью ребенка, а полководец полюбил еще одну женщину. Кроме того, она хотела быть с воином тысячи лет, и только с ним, понимая, что без него ей и ее ребенку в скором времени также может прийти конец.
Змея – мать Искандера, Олимпиада, спавшая со змеями. Эпизод, описанный в поэме, мог произойти в юности полководца. Он пришел к источнику попить воды, увидел троих впереди себя. Отвернулся, рядом проползла змея. Змея – символ Шивы и Кали, почти символ родителей воина, но из Индии. После того, как воин снова поглядел на источник, там были уже тысячи людей, желающих напиться. Далее со стороны была следующая картина: воин ткнул ножом троих, тысячи людей из очереди куда-то исчезли, он напился, снова ткнул троих, и они остались стоять за водой даже без раны. Но в глубине, в остановленном времени произошло что-то сходное с драмой, описанной в поэме. Воина укусила змея, он действительно ткнул троих, чтобы напиться, напился и немного снял интоксикацию. Те трое умирали, воин пытался их вернуть. Развязал панцири, целовал, и, возможно, почти вернул. Но они все же не оживали до конца, ведь тела были повреждены, хоть в них и вернулись души. Далее от отчаяния воин хотел вылить для раненых бойцов свою кровь, почти перерезал себе шею, но нож из его рук выбили, и бойцы каким-то образом вернулись. Рядом появилась мать в облике змеи и попросила воинов, которые вернулись, чинить источник. Они отказались, поскольку ее сын взял их в бессмертие и пил из отравленного источника вместе с ними, а она никогда бы на это не пошла.
Важно в этом отношении, что честь в древней греко-славянской армии отдавалась не к голове, как у нас, а от плеча до бедра, ведь там были завязки панциря, а повреждение тела в древнем мире было куда опаснее, чем повреждение головы, где мозг защищен твердым черепом.
Данный эпизод связан с советской кибернетической конструкцией очереди, которая нередко создавалась в СССР специально, регулируя экономику. На ранних этапах становления РСФСР очередь сложно было поддерживать, и нередко приходилось физически уничтожать тех, кто выбивался из нее или нарушал ее целостность, тех, кто рвался вперед. Отсюда выражение А. В. Колчака : люди не просто предадут  меня, а “люди выстоятся в очередь, чтобы предать меня” Отсюда же булгаковское: “в очередь, сукины дети, в очередь”.
В катренах об очереди также говорится об этруске по двум причинам. Во-первых, в Этруссии, стране, существовавшей в Италии до древнего Рима, также древней славянской земле (сравните римское “Alea jacta est” и этрусское “Олео як то есть”, ход цезаря через Рубикон как полководца, а не просто фраза о том, что жребий брошен) на гербе был серп, как в СССР. Во-вторых, славянкой с древних Апеннин, захолустья еще до величия Рима, была мать полководца.
Символом Шивы действительно может быть змея на ножках.
Сократ, как известно, выпил цикуту по обвинению софистов. Но затем он мог зажать свою гибель в кулак и управлять этими самыми софистами. Отсюда сокращение кулака, Сократ, или “сократь”, как старый глагол повелительного наклонения, или крать, как отрезок, и расширение кулака – Расширь, или Шираз, если мы имеем слоговое письмо на узелках, где слоги можно поменять местами.
Сатья – индийская молитва.