Про Серого Волка

Далеко-далеко, в тридевятом ли, в тридесятом – словом, в царстве былинном, где тройнями поросята, где волшебные щуки, за лесом синеющим лисы, распрекрасная девочка в тереме народилась. Терем царский, а значит, и Славица там – царевна. Уж гуляла столица – печёных гусей ела с ревенем, сбитень с квасом пила, не считала коврижек и пряников.

Говорили, царевна здоровенька да румяна. Говорили, что волки у терема в полночь выли, что царь им десяток баранов на откуп вывел... Все знали, что царь, когда ещё был царевичем, добывая жену и жар-птицу не привередничал – с самим Серым Волком дружбу затеял верную. Хоть не все в те байки о государе верили. Только вот, верь не верь, но прекрасна, как свет царица, а в саду на яблоньке вешней поёт жар-птица.

Впрочем, Волка не видели – лет, почитай, уж десять. Кто-то болтал – царь, мол, нечисть велел повесить. Где тут ложь, где правда – с пивом не разберешься. Царевне дарят накосники, перстни, броши, сапожки из мягкой расписанной рыбьей кожи. И приходит поздравить девочку Нэмри Крусто – стан её из багульника, ходит старуха с хрустом. Веретёна ноги у ней, репьи –ручищи, глазами царевну лесная колдунья ищет. Царь велит её палками гнать со двора честнОго. И тогда, скрипя, Нэмри Крусто роняет слово: «Сотни лет поклонялся лесной мне народ мудрейший. Я одаривала детей и родивших женщин. Но ты, государь, без ума, я гляжу, в палатах. И за это, Ивашка, дочка твоя заплатит. Уж болит она крепко молодца у колодца. Только тот иглой уколется – не проснётся. Будет век вековать, сердце всё слезами просолит, но не снять будет с парня несчастного вечный сон тот. Разве что раздобудет она воробьиной ночью серебристо-серую свежую шкуру волчью».

И ушла ведунья, проклятье царю оставив. За окном весна: капель, теплотьма проталин... Покатились годы. Славице шесть минУло. Она хмурА, несмешлива, слегка сутула, а ещё к ней прибилась серая тень из чащи. Ругается мать: «Побрал бы его ледящий!». Только Волк тот с шерстью серебряно-пепельной в сердце девочки главным товарищем преданным теплится.
И когда вырастает царевна хромА, горбатенька. О свадьбе не заикаются мати с батенькой. Позор, да и только смотрины устроить дочери. Товар непорочный, но внешним уродством порченный.

Но Свавице слава красавицы и невместна. Не хочется быть ей товаром – то бишь, невестой. Она по ночам летает на Сером Волке, теряет в траве серёжки, бусы, заколки, оставляет следы на мокром речном песке, не хочет дружить и знаться она ни с кем. Но однажды в лесу апрельском, где птицы звонки, она расплетает косы, пускает волка – мол, ступай, и славной охоты тебе, мой нос! И бегут пролески, примулы и шафраны, и ныряют лучи, что ленты, в ручьи волос, золотят узоры широкого сарафана.

И выходит он – до того из себя хорош. Карих глаз его взор разит ее, словно нож. И шагает Славица молча ему навстречу лишена от смятенья сердечного дара речи. Так с тех пор повелось – когда Славица с Волком врозь, убегала она в любой жар и в любой мороз. Ночью снились ей поцелуи его, объятья. Позабылось лесной старухи давно проклятье, только вот сбываться ему подоспел черёд. Попросил любимый вышить кушак на праздник. Слава накрасила ниточек самых разных, сама выткала – не спала ночи напролёт. С кушаком готовым пришла она на свидание, да иглу позабыла в красивой расшитой ткани. Укололся молодец – замертво вдруг упал. И вспомнила Слава про ночь и про шкуру волчью, что, только зарезав волка, сумеет помочь, и... И за что ей такая горестная судьба?

Серый Волк явился на запах её слезинок. Пах он ветром вольным, влажным листом бузинным, воробьиной ночью, что летом короче всех. Плакала Славица, всё рассказала другу. Он лизал ей лицо, покусывал нежно руки, её тонкие пальцы в кольцах ныряли в мех. «Ты тот Волк с серебряно-серой волшебной шерстью, кто спасёт любимого смертью своей от смерти. Но, скажи мне, как тебя убить мне, мой серый брат?» Волк молчит. Говорят, он с отцом говорит когда-то. Славице он отвечает одним лишь взглядом, но какой же это красноречивый взгляд! Воробьиная ночь наступает – гроза ярится. С занесённым ножом над Волком стоит девица. Гром клокочет рычанием неба над головой. И сверкнула молния, свистнувший нож ударил. Так метко бьёт разве что половец да татарин – точно в сердце под ветра злого тоскливый вой. Волк упал в траву – и выгнулся, завертелся, как безумные к Серому кинулись тьма и тени, сполохи молний, спутанные кусты. Оплели его травы в тёмный зелёный кокон, шевелились змеями острый осот и осокой, в паутине малинник казался седым-седым.

Утром юный царевич Алексий себе не верил. Был уверен - убьёт ради молодца Слава зверя. Он бы умер, отмучался, проклятый, в двух телах. А она, дурёха, экое учудила – не Волка, не Волка, не Волка, себя убила! И лежит перед ним на поляне, как соль, бела. Не хромает больше, не смотрит так тихо-нежно, что внутри словно лепестком шевелИт подснежник. Золоченая рукоять торчит из груди. И не бьётся девичье сердце. Пока не бьётся. Алексий с болью на царскую дочь глядит, и решительно опускается рядом с девицей. И дёргает лезвие - кровь на траве, на лбу, на чертовом кушаке, что с иглой-снотворницей. Что будет, то сей же час совершись и будь... Шумит бор сосновый, к травкам-муравкам клонится.

Гроза надвигается, ливнем земле грозится. Из леса выходит серебряная волчица. Седлает её Алексий, и в небо мчится.

13 апреля 2026 г