Подборка. Отзвук сказки

МАЛЬЧИК ЧУТКО СПАЛ

Мальчик чутко спал, а звезды пили
молодое лунное вино.
Медленные парусники плыли
чуть волос касаясь. Так давно
было это, только не со мною,
а в какой-то сказке. Я забыл.
Подойду к окну, затем открою...
Зыбкое мерцание светил
обозначит в сумраке предметы:
книжный шкаф, узорчатый ковер.
Мальчик просыпайся.
Где ты? Где ты?
Звезды начинают разговор.
Огляжу я комнату и странно –
все как в детстве дышит и живет.
Зеркала и темень под диваном,
сам диван, и кресло, и комод.
Воздух весь просеян мелко-мелко
звездно-тополиным серебром.
Тихо, только звякнула тарелка,
щелкнуло вверху под потолком.
Лунное вино течет, играет.
Парусники-мысли в нем плывут.
Даже полусгнившие сараи
за окном как сказочный приют
и мышам, и кошкам, что притихли,
чтобы всласть сразиться в поддавки.
На луне, наверно, пыль и вихри.
На земле – огни и огоньки
наполняют темное пространство.
Мчатся автолайны по шоссе.
Под луною тополей убранство
словно бубенцы. Во всей красе
двор родной, таинственные дали,
отдаленный шум и голоса,
милые, знакомые детали.
Я в окно гляжу во все глаза.
В детстве отдыхает мир усталый
и давно уставшая душа.
Мальчик спал. Но знал уже сначала,
что земля и вправду хороша...

БУФЕТ

Буфет старинный с птицами и львами,
с душистым грузом чая и конфет
с когортой ложек, что мерцали лбами –
таинственный, вместительный буфет...

О будущем какой-то мрак недвижный
скрывался в нём; и шёл мне пятый год.
И пустота была в отделе нижнем.
Я влез туда, скомандовал: «вперёд».

...И вылез. Только в небе заоконном
теперь стояла ночь и корабли
несли людей к неоновым иконам.
Из чёрной бездны чёрный ливень лил...

Я спрятался опять, захлопнул створки.
Вверху – конфеты с кофе и с нугой.
И я шептал во тьме душистой норки:
«прошу, буфет, из детства – ни ногой»!

НАБЛЮДАТЕЛЬ

Неподвижно стоит тишина.
Я в квартире – квартира пуста.
И привычная тайна видна
даже в медной фигурке кота.

Даже в отблеске чашек. Во всём,
что себя не проявит ничуть.
Но я внешне совсем ни при чём,
оттого-то и чувствую суть.

Мне комфортно вокруг наблюдать,
притворяясь, что зрителя нет,
терпеливо, внимательно ждать,
как поверит обману предмет.

Было в детстве такое не раз –
становился ковровый узор,
как подробный, дремучий рассказ,
где значенье имел даже сор.

Пятна света лежали везде.
Проникали сквозь йодный флакон.
И спокойный безоблачный день
веял сном в приоткрытый балкон.

Удавалось не помнить себя,
И себе самому не мешать.
Слышать дальние крики ребят,
от предчувствий почти не дышать…

В тишине мы себя познаём,
а в себе познаём тишину,
что прозрачна, как тот водоём,
где печали уходят ко дну.

Я один. Больше нет никого.
Ключ к предметам и к их именам
где-то здесь, только место его
вам покажет сама тишина.

КОСТОЧКИ И ТЕНИ

Я постоянно спотыкаюсь
о чьи-то тени, снова, снова.
Как тот игрушечный Икарус
о россыпь косточек вишнёвых.

Неясный шёпот или шорох
однажды, помню, слышал в детской.
Так «шаровая» мимо шторы
проходит с еле слышным треском.

Там, в детской, время заикалось
(и с той поры не стало тише)
казалось, раз за разом слышу:
гремит по косточкам Икарус
с бордовой обожженной крышей.

Шуршат секунды, мир непрочен:
кристаллы, ягоды, растенья.
Червь потихоньку вещи точит,
остались косточки и тени.

Но мир не кажется зловещим,
в нём даже заиканье – отклик.
Мерцаем мы, мерцают вещи,
то просто тень, то прежний облик.

МЕТАМОРФОЗА

Как шевроле спешит куда-то
весь в отражениях Москвы,
меняя вывески Арбата
на пыль измайловской листвы,

так и моё стихотворенье
день ото дня, день ото дня
меняет скорость, свет, движенье
само собой и без меня.

И ты средь клерков и рабочих
с авоськой, с кейсом, налегке
не хочешь этого иль хочешь –
как все спешишь в моей строке

С Гольяновской на Госпитальный
свернешь, а я уж на мосту.
И поезд мчится в город дальний,
где алыча растёт в саду.

А здесь сквозь солнце проезжает
трамвай вдоль рыже-желтых плит.
В стихотворении у края
девчонка с плеером стоит.

Стихи – лишь столбик на бумаге.
Но всё в них тайною живёт:
собаки, спящие в овраге,
и за оградою завод.

На поэтическом наречье
предметы говорят с тобой.
На гранях их весенний вечер
оставит отсвет голубой.

И шевроле покроют тени,
но даже с окончаньем дня
процесс подвижных изменений
стихи продолжат без меня.

ПУШИНКА

Сверкающий поток автомобилей:
шум, копоть, брань водителей, гудки.
А рядом тополиный пух плывущий
в вечернем зное, у окон пятиэтажек.

Одно окно открыто. В глубине
склонившись, моет девочка посуду.
Снаружи невесомая пушинка
в нагретом воздухе висит без колебаний.

Садится солнце. Отсветы заката
в проем окна проникли и легли
на облики задумчивых предметов.

Вдруг, повернула девочка лицо
и солнце озарило лоб высокий,
красивый мягкий подбородок, нос и губы,
и взгляд ее упал на ту пушинку…

Она смотрела долго, замерев,
и темно-синюю в руках держала тряпку.
Происходил невыразимый диалог
души и мира, жизни и мгновенья.

Внизу сверкал поток автомобилей:
шум, пыль, гудки, все та же ругань…

Кто б мог за чередой дорожных знаков
хоть краешком сознанья догадаться,
что в промелькнувшем за стеклом автомобиля
пятиэтажном неприметном доме
к судьбе притронулась душа невольным взглядом,
к судьбе притронулась... и только ли к своей?