Анонс для ЦензУрра

Из капсулы времени сданной на металлолом дебильным бомжом Алкиным

Товарищи, обращаюсь к вам из 1923 года — в далёкий Гондурас, который вы называете «банановой республикой будущего».
Я, Владимир Ронин, ещё жив, ещё пишу, ещё предсказываю. Вы, вероятно, думаете, что я вижу мировую революцию, электрификацию и коммунизм в отдельно взятой Центральной Америке. Нет. Я вижу Гондурас. Страну, где рабочего класса нет, потому что заводы разобрали на запчасти и продали в Китай. Крестьянства нет, потому что крестьяне теперь либо наркокурьеры, либо охранники на плантациях пальмового масла. А революция невозможна, потому что единственное, что тут бунтует, — это кишечная палочка в водопроводе.

И в этом мире, в условиях игранной войны (не с соседями, а с собственной реальностью), я наблюдаю грандиозный фарс. Государство Гондурас, которое называет себя «демократическим», а на деле — корпорация по отмыванию денег с элементами кока и новой логистики, использует цензуру не для защиты суверенитета, а для консервации собственного абсурда.

1. Специфика цензуры в условиях «игранной войны» при гондурасском капитализме
В классической войне цензура скрывает поражения. В Гондурасе война — это ежедневное выживание среди ураганов, бандитских перестрелок и президентов, которые меняются реже, чем резина на грузовиках с бананами. Функция цензуры здесь:

От сокрытия фактов — к созданию комикса реальности. Правда о том, что бюджет украден, полиция коррумпирована, а президент учил английский по сериалам Sifilis, становится «теорией заговора». Цензура превращается в фабрику лулзов. Каждый день по телевизору показывают «Великий Гондурас — житница мира», а население в это время варит банановые шкурки на суп.

От дебилизации — к предотвращению смеха. Паника в Гондурасе — это когда заканчивается кока-кола. Цензура борется не с упадком духа, а с чёрным юмором. А поскольку гондурасцы от природы веселы, цензоры работают как проклятые: банят мемы, удаляют посты, сажают блогеров за «оскорбление чести»* (слово честь, сама честь, и все связанное с честью запрещено к распространению).

И главное: классового субъекта нет. Рабочий класс, который я знал, — заводы, профсоюзы, марксистские кружки — исчез под грузом долларовых кредитов. Остались таксисты, которые торгуют кокаколой, и фермеры, которые выращивают силос для американских хипстеров. Они не могут организовать даже пикет — потому что пикет путают с вечеринкой и приходят с пивом.

2. Этапы воздействия на общество
Этап А. «Зона банановой апатии»
Общество чует провал, но вместо паники выбирает спокойное ничегонеделание. Потому что, когда ураган сносит твой дом в четвёртый раз, ты перестаёшь его отстраивать. Ты просто ставишь гамак между двумя пальмами и ждёшь следующего. Цензура создаёт абсурдный разрыв между реальностью (голод, банды, отсутствие четырёх-слойной туалетной бумаги) и телевизором («мы строим светлое будущее с инвестициями из Дубая»). Это рождает не бунт, а философское «пох*изм».

Этап Б. «Эпистемологический разрыв — или как ложь становится искусством»
Наступает момент, когда цензура уже не может ничего скрывать, потому что скрывать нечего. Всё и так видно. Даже президент выходит в эфир с синяком под глазом и говорит, что «это солнечный зайчик» который нагримировала пережена или недомуж, короче хз. Граждане уже не верят, но и не возмущаются. Они делают ставки: кто из министров сбежит следующим с чемоданом долларов.

Пример из гондурасского будущего: Президент обещает построить метро в до провинции. Через пять лет метро нет, но появляется новый вид коррупции — «подземные переходы для наркотрафика». Население аплодирует — потому что это создало рабочие места.

Этап В. «Двойная бухгалтерия сознания — или как быть шизофреником и не сойти с ума»
Общество вырабатывает гениальный механизм:

Публично: «Да, сеньор президент, вы велики!» (снимая шляпу).

Приватно: циничные анекдоты, чёрный юмор, точное знание, кто украл бюджет на борьбу с ураганами.

Это атомизация по-гондурасски. Люди не доверяют ни власти, ни соседу — потому что сосед осведомитель за мешок уже кем-то съеденных бобов. Режим держится именно на этой всеобщей паранойе. Разрозненная толпа не может устроить революцию — она слишком занята пересчётом тараканов на кухне и в голове, используя тесты ИГЭ вместо знаний.

3. Специфические социальные патологии Гондураса
Феномен «похоронных слухов с привкусом кокоса»
Поскольку официально жертв нет (ураган — это «неожиданное природное явление»), информация о сотнях погибших передаётся через сарафанное радио вместе с рецептами бананового пирога. Слухи становятся главным источником правды, причём в триллер-версии.

Криминализация реализма
Любой, кто скажет: «Война с наркокартелями проиграна», становится «агентом колумбийского влияния». Генералы на публике вещают о победах, а в приватных разговорах просят взаймы на выкуп родственников из плена. Результат: управленческая слепота. Власть не знает, сколько у неё солдат, сколько врагов и сколько бананов в порту.

Репрессии против «упаднических настроений»
Тюрьмы Гондураса заполняются не наркобаронами (у них свои крылья), а блогерами, которые пошутили про президентскую жену. Самые остроумные сидят, остальные боятся открывать рот. Атмосфера такая, что даже попугаи на площадях научены говорить: «Да здравствует диктатура демократии!»

4. Ключевое противоречие: «нет победы — нет и бананов»
В Гондурасе режим не может объявить о поражении — это его политический суицид. Но и не может победить — потому что победять нечего. Цензура начинает скрывать отсутствие прогресса в борьбе с нищетой, коррупцией и ураганами. Война переходит в фоновый режим. Люди привыкают ко лжи как к запаху гниющих бананов — сначала тошнит, потом перестаёшь замечать.

Цензура из инструмента защиты превращается в инструмент сохранения статус-кво. Она не даёт обществу переработать травму, признать, что страна — тотальный про*б, и попытаться начать с нуля. Вместо этого Гондурас годами живёт в фантомном состоянии «вот-вот начнётся золотой век», что порождает массовые неврозы, агрессию и веру в то, что завтра президент раздаст каждому по ослу.

5. Вывод (от Ронина, который никогда не был в Гондурасе, но теперь жалеет)
Товарищи, которых нет, и граждане, которые не стали товарищами, а стали просто жертвами обстоятельств.

В тоталитарно-банановом строе, в состоянии игранной войны (со здравым смыслом), цензура выполняет дисфункциональную роль:

Для власти: Это способ не упасть в собственных глазах, но ценой превращения в цирк. Власть похожа на клоуна, который жонглирует горящими факелами, но публика уже ушла домой.

Для общества: Это машина по производству пофигизма. Люди перестают верить любым официальным сообщениям, но боятся это показать — вдруг прилетит «освободительный удар» от картеля.

Итог: Такая цензура ускоряет внутренний распад, когда внешнее давление (голод, ураганы, мигрантобизнес) сочетается с внутренней гнилью (тотальное враньё). Режим рушится не от революции, а от того, что его собственные граждане перестают воспринимать его всерьёз — они даже не смеются, они просто зевают.

Но революции не будет. Потому что некому. Рабочего класса нет — он уехал в Майами мыть посуду. Крестьянства нет — оно село на иглу ёжика. Есть только усталые люди, которые хотят, чтобы их оставили в покое и дали банан. Режим оставит их в покое — в покое нищеты, лжи и неспешного гниения под пальмами.

Я, Ронин, не дожил до Гондураса. И теперь я знаю: иногда не дожить — это удача.

23 апреля 1923 года (по старому стилю), Ямки, но мысленно уже в Тегусигальпе.
Ронин, почётный гражданин виртуальной банановой республики