Не то, чтобы... Снова с Нарбутом

После «сборки» своего «Не то, чтобы…» (Пасхального), у меня возникла дилемма: – либо браться за «возвращение долга» Михаилу Дудину (за почти канувшее в лету его велеречие в адрес Блока), либо продолжить чуть прерванное с Нарбутом.
В принципе, любую тему (если по-герменевтски) можно гонять до бесконечности, а можно и, напротив, свернуть гораздо раньше – даже на полуслове. Такие уж мы (герменевты) – озорники-«не академисты». Потому, кстати, занимаемся и постоянными приподниманиями-склеиваниями-перетасовываниями своего Былого.
В общем, выбор мой снова пал на Нарбута. А хотя бы к тому же «Велiкоднаму». Пока Светлая седмица не перевалила свою средину.
Пасха от В. Н. мелькнула ещё в моём «ВИНе», предварявшем всю нынешнюю «Нарбутовщину».

Овраги гудят и бушуют,
Ломая сквозь челюсти лед,
И ивы корявые чуют
И Пасху, и с ней хоровод.
(Гобелен, 1909)

Из 1909-го (до «шаловливой» уже «Аллилуии») в Пасху, из привлечённого мной, аукал ещё и «Горшечник». Правда, уже чуть подзабыл – а не был ли оный завёрнут и в эту «А-ю», по осени 12-го?! Ну, а «Христос Воскрес!» (1912) и вовсе был «насыщен ладаном». Мабыть, в отмазку к затеваемому, той публикацией, скандалу. А то – самопиару.

Христос воскрес! – поет, поет земля.
Воистину! – ей вторят небеса.
И, полог синий ласково стеля,
Небесная мерцает бирюза.
Христос воскрес! – идет по городам,
Воистину! – ответствует село.
И подлинная радость здесь и там,
Лобзаниям потеряно число.

По любому, в Традицию (и – конкретно, в Праздник праздников) мой тёзка откликался усердно и не по-дилетантски. Не в пример мне.
Правда, потом у него всё здорово «полевело» и «подгорело». Пока и вовсе не спалило самого.
Однако – есть что и посмаковать. К Предмету. Главное – только не переборщить.
Зараз и прикинем.
А это («перочинно-переходное») завершу – из Нарбута – уже тем, что иначе, как кликушеским «отпеванием» (да и себе самому – в залог), не выглядит.
«Первомайская Пасха» (1921, Харьков)

Под купоросом, чуть желтея,
обмякла липкая листва.
И месяц, чертова затея,
мерещится едва-едва;
в мохнатом золоте курчонок
на одуванчика похож,
и лица уличных девчонок
как будто вылупились тож.
Что синевы прозрачной глубже?
Что неба майского свежей?
Так не жалей в лобзанье губ же,
пасхальных не жалей свечей!
Но ветхий, обомшелый образ
в мозгу ты должен побороть, –
того осилить, кто, раздробясь,
набросил на тебя оброть.
Он был хитер и в ласке гневен,
и пригвожден он был, как царь.
В смраду, во тлении тридневен,
воскрес он баснословно встарь.
И над сияющею басней
кадят духами шулера:
бормочет риза и подрясник,
что словом сдвинута гора.
Но вырви образ с корневищем
из закоптелого мозга:
в тысячелетиях освищем
мы темень, нашего врага!
Мы только в мозоли поверим
да в наши жилы, в нашу кровь!
Да здравствует весенний терем,
трудом поимая любовь!
Пчела, сосущая сережку,
девчонка с веткой босиком, –
всё на одну плывет дорожку,
и всё – земной единый ком.
В серпа и молота когортах
идем сквозь смрад и холод скверн.
И не Христос восстал из мертвых,
а Солнценосный Коминтерн!

Мои «разоблачения», бьющие отнюдь не в Христа, рядом не стояли. За своё отречение Владимир Иванович отмытарил сполна.
Но – и в таком (уже откровенно «охальном») пиитская жилка ещё пульсировала…

15.04.2026