Деревня - Рассказ

Здравствуйте, дорогие мои читатели!

Я задумал написать рассказ из своих воспоминаний и хочу спросить вас: стоит ли браться за перо? Кто говорит: «Пиши!», кто отмахивается: «Кому это нужно?» Я вас спрашиваю — писать или нет? Не слышу… «Пиши, писатель!» — донеслось наконец.

Ну вот, теперь я вас слышу и медленно погружаюсь в бездну памяти.

Скорый поезд «Орск — Москва» прибывает на первый путь. На перроне я и сестра моего отца. Мне двенадцать, но со мной в дорогу едет не простой чемоданчик, а настоящий, серьёзный — моё сокровище. Внутри — небольшой баян «Восход».

В семь лет я уже пиликал на гармошке, которую выпросил у тётки, маминой сестры. Правда, она всем рассказывала, что мы её просто «стащили», но это не мешало мне бывать у неё в гостях. Тётушка всегда встречала меня с радостью и повторяла: «Глаза у тебя — мамины». Мою маму звали Валя (по документам — Варвара), она была очень красивой. Я смущался и говорил: «Ну что ты, тётя Тося?» — а её имя Антонина.

Мучить гармонь и соседей я начал с семи лет, хотя, по слухам, соседям это даже нравилось. Рядом с нашим домом жил взрослый дядька. Он тоже устраивал праздники для души: играл на гармошке и пел так громко, будто хотел, чтобы его слышала вся улица.

Итак, мы с тётей Лидой (сестрой отца) поднимаемся в вагон. Провожающие втаскивают сумки и моё музыкальное сокровище. Поезд трогается — и катит нас навстречу летним приключениям. Каникулы!

Сейчас мне смешно и неловко вспоминать, как я веселил весь вагон незатейливыми мелодиями и звонким голосом. Я пел всегда и везде — в автобусе, в поезде, просто с баяном в руках. Сам себе удивляюсь.

Колёса выстукивают километры, а в голове сам собой рождается новый мотив.

Вот ещё одно воспоминание. В семь лет я сочинил мелодию — напевал «ля-ля-ля» и записывал закорючками на бумажке. Подбегаю к старшему брату: «Я придумал новую мелодию!» — «Ну спой», — просит он. Смотрю на листок — а там каракули. Молчу. «Что ж не поёшь?» — брат давится хохотом. Я тоже прыгаю на диване от смеха: мелодия улетела, тю-тю. Потом я узнал, что для записи музыки нужны ноты, а не мои закорючки. Мы с братом Женькой хохотали до слёз.

Колёсики стучат. Я забираюсь на верхнюю полку, слушаю песню железных дорог и медленно засыпаю…

От Орска до Москвы — полтора суток. Казанский вокзал встречает нас шумом и суетой. Вот она, Москва-красавица! Но нам нужна пересадка на другой поезд — в Селижаровский район, деревню Фелистово.

Из райцентра добираемся на телеге. Лошадка бежит рысцой, телега покачивается, а по сторонам — настоящий хвойный лес. Глазам не верится.

Деревня — широкая улица, по обе стороны бревенчатые дома. Вот наш, с расписными воротами. На крыльце встречают родные: тётя Клава, дядя Коля и старенькая мать тёти Клавы Пелагея, которую  ласково называли Палашка.
Был 1968 год. Всё здесь было в диковинку: ржаной хлеб со свекольным квасом, суп с бараниной. Во дворе — огромная деревянная бочка. Выдернешь пробку, наберёшь деревянную плошку тёмного, чуть терпкого кваса, бросишь щепотку соли — и язык проглотишь.

В сарае среди деревенской утвари валялись медные монеты. Потрёшь их о камень — и они засверкают, будто маленькие солнца.

По соседству на каникулы приехал мой ровесник Толя — и тоже с аккордеоном! Мы забирались на сеновал и устраивали музыкальные переклички, пытались сыграть что-то вместе. Дух захватывало.

Однажды я смастерил деревянный меч — с рукоятью и верёвочной петлёй, чтобы не выскальзывал. Вышел к местным ребятам похвастаться. Окружили. Один постарше попросил посмотреть. Протянул я меч (с руки не снимая), а он — хрясь! — переломил его пополам об колено. Я не думал — просто съездил ему остатком меча по голове. Тишина. А мне так обидно стало… Так мы и подружились.

Вечерами я играл для них на баяне, сидя на лавочке. Но всё равно чувствовал себя чужим.

В деревенском клубе киномеханик крутил кино. Днём билет — пять копеек, вечером — двадцать. А у меня ни гроша, просить стеснялся. Так я и не увидел того кино.

Зато как я любил вечернее возвращение стада! Бараны неистово блеют, каждый хозяин заманивает своих кусочком ржаного хлеба — и пыль столбом, и запах овчины, и покой разливается по улице.

Утром на столе уже стоят берестяные лукошки с малиной и грибами. Старенькая мать тёти Клавы уходила в лес затемно — он был для неё вторым домом. Я однажды тоже решился. Иду полем: рожь колышется, васильки синие-синие — глазу не оторвать. Сорвёшь колосок, вытянешь зёрна — сладковатые, млечные.

А вот и лес. Пахнет хвоей, сырой землёй, чем-то древним. Иду по опушке, дальше боязно. Наказывали: в глубь не ходи и там не спи. Грибов не видно, малины тоже. Зато куст можжевельника — красивый, пушистый. Я засмотрелся, присел рядом… и уснул.

Не помню, сколько прошло времени. Проснулся — вокруг тишина, лес чужой, и стало страшновато. Хорошо, медведь не полакомился. Больше я туда не ходил.

Можно бесконечно говорить о деревне, но боюсь наскучить читателю.

Спасибо, друзья, что прочитали мои добрые воспоминания!