Психея в коконе из лунного шелка

В подвалах памяти, где сырость пьет вино
Из чаш разбитых, затянутых пылью,
Ты ждал, когда свершится то, что суждено —
Когда тяжелый сон расправит крылья.
Там, в саркофаге из седых шелков,
Дремала куколка — немая тайна плоти,
В плену своих фарфоровых оков,
Забытая в бездушном переплете.
Ты был алхимиком. Ты не жалел огня,
Но грел ее не пламенем, а вздохом.
Сквозь сумерки томительного дня
Ты вел ее по терниям и крохам.
Твои ладони — теплый монолит —
Хранили хрупкость бледного изваянья,
Пока внутри, где музыка болит,
Спело вино великого страданья.

Смотри: хитин трещит, как старый свиток,
Где стерты буквы горьких именин.
Твой долгий труд — и дар твой, и избыток —
Вскрывает келью из густых седин.
Она выходит — влажная, нагая,
В разводах перламутра и греха,
Из тени в свет, еще не постигая,
Как эта высь прозрачна и суха.
Ее полет — не радость, но расплата
За право видеть солнце без преград.
В ее узорах — отблески заката
И яд цветов, чей запах слишком слад.
Ты вырастил не кроткое созданье,
А демона с пыльцою на устах,
Венец своих трудов и созиданья,
Свой самый сокровенный, нежный страх.

Теперь она играется над бездной,
Где ты стоишь, овеян пустотой.
Твой пленник стал богиней бесполезной,
Сияющей, губительной, святой.
Ты дал ей жизнь. Ты дал ей эти крылья —
Два паруса из бархата и тьмы.
И прах ее, осыпавшись бессильем,
Стал золотом твоей земной тюрьмы.
Она летит. А ты в пустом покое
Глядишь на брошенный, пустой чехол.
Так мастер, сотворив нечто благое,
Вкушает одиночества глагол.
Ты Бабочку вскормил своей печалью,
Ты вывел Идеал из темноты…
И вот она — за призрачной вуалью,
Свободная. Великая. Как ты.