В разлуке слушая гуцинь

Над озером туман, пустынны горы,
Лишь крик гусей, летящих на восток.
Она — за кряжем, где молчат просторы,
Где и гонцу неведом путь-дорог.
Дрожит в руках истёртый шёлк посланья,
Одна строка: «Ты жив ли?» — и темно.
Душа — цилинь, застывший в ожиданье
У врат, что распахнутся не дано.

Не высока — как стебель орхидеи
Под ветром, что с вершин Хэншань летит.
Но стан её подобен лёгкой феи,
Что лунный серп в колчане золотит.
То линия бедра, как лук без тетивы,
Где талия — струна, а плоть — волна.
О, как сладка печаль осенней ивы,
Когда в уме та линия одна!

Струится шёлк волос полночной тучей,
В нём тысяча ночлегов для меня.
Я просыпаюсь — рядом бор могучий,
А на виске лишь капелька дождя.
В ушах её — холодный блеск металла,
Две капли звёзд, застывшие в ночи;.
Когда бы сталь та весть передавала
О ней, я б не смотрел на калачи
Сигнальных дымов над хребтом дракона.
Но ветер рвёт надежду без закона.

Но горше нет загадки Поднебесной,
Чем тонких стёкол яшмовых щиты.
Когда она глядит сквозь круг безвестный,
Где мир искажён дымкой пустоты,
Мне мнится: то учёный муж в печали
Скрывает взор, что звёзды перечёл.
Два стража хрупких, два немых зерцала,
За коими огонь, что я обрёл
И потерял в тумане расстоянья.
О, сними их — и сердцу нет дыханья!

А голос! — Словно гуциня струна
Задетых нефритовою рукою.
То нежный звон серебряного дна,
То шёпот ветра над горой крутою.
Когда она поёт иль говорит —
Мне всё едино, лишь бы слушать вечно,
Мне чудится: сам Феникс вдаль летит,
Роняя перья в озеро беспечно.
И замирает время, как река
Пред водопадом, где дрожит строка.

Я слышал раз то было в полусне,
Иль духи гор мне принесли виденье,
Как пальцы, скрытые в ночной стране,
Рождали гуциня прикосновенье.
То был не звук — то был драконий вздох,
Тоскливый, долгий, словно плач о юге.
И я, что в чувствах собственных оглох,
Вдруг понял: мы — как два глухих недуга,
Что ищут отзвук в пустоте зеркал.
О, если б я тот голос записал
На свитке сердца! Но бумага тленна,
А звук — как дым, как вечность во вселенной.

Есть на плечах, чуть ниже белой шеи,
Где пульс стучит, как колокол в горах,
Чернильные узоры, что мудрее
Любых письмен на древних алтарях.
Два вечных брата: Солнце и Луна
Слились в кругу, как Инь и Ян на свитке.
Их начертал безвестный мастер сна,
Иглой и тушью, в призрачной попытке
Соединить несходное в одно.
Пред ними даже смерть отражена,
Но мне коснуться их не суждено.

О, как я жду гонца на перевале!
Порой три луны минуют без письма.
И чудится: в бамбуковой вуали
Мелькнёт строка, слетевшая с холма.
Но ветер рвёт надежду в клочья тушью,
И только дым сигнальный на скале
Рисует мне: «Дела, заботы, души...»
И я тону в разлуке, как в смоле.

Бывает, в час, когда она не спит
Я знаю: ей луна тревожит вежды,
Душа моя сквозь тысячу орбит
Летит к ней птицей в призрачной одежде.
Стучусь в окно, где светит ночником
Рисунок двух светил на гладкой коже.
Но я лишь тень, я скован кандалами
Земных преград. И цитры звук негоже
Дрожит в тиши, как брошенный упрёк.
О, далека! Меж нами сто дорог.

Холодной стали отсвет в полумраке
Мелькнул в ушах — я вздрогнул: то не весть?
Лишь отраженье звёзд в вине и мраке,
Обман, что заставляет сердце есть
Само себя. Как трудно удержать
Твой образ в памяти, не исказив!
Но волосы — твой чёрный водопад —
Текут в моих стихах, как в дни отлива,
И заполняют пустоту ночей.
Я в них тону — и становлюсь ничей.

А стан твой — амфора на царском пире,
Что не дано испить мне никогда.
Лишь изгиб бёдер, как строка на лире
Древнейшей, где поёт в струнах вода,
Звучит во мне, как флейта у ручья.
И талия — как месяц над ночлегом
Скитальца, что забыл, где спит семья.
Не высока? Но в малом — бесконечность,
Как в капле вод — всей Поднебесной млечность.

Я завещаю аисту-гонцу
Сто тысяч вздохов о твоей причёске.
Я каждый волос в лунном деревце
Сажаю в сны, как семена берёзки.
Пусть прорастут в твоём саду густом,
Шумят листвой, напоминая нежно:
Там, ниже шеи, под святым перстом,
Где начертали двое неизбежных
Светил союз чернилами навек, —
Единственный очаг, где я согрет,
Единственный, чему забвенья нет.

Когда доходит весть — редка, скупа, —
Я пир закатываю в честь гонца.
Вином наполнен, счастлив, как толпа
На празднике весеннего конца.
Читаю свиток, вглядываясь в знаки,
Ищу меж строк дыхание твоё.
И мнится: гуцинь в полночном мраке
Играет вновь, и сердце — как копьё,
Пронзённое мелодией печали.
Мы редко говорим. Но изначальней
Слов — та музыка, что льётся с туч,
Когда луна роняет бледный луч.

О, если б мог я обратиться в ветер,
Что треплет пряди чёрные твои!
Я б стал невидим, но на этом свете
Коснулся б самой сути бытия.
Я б пел тебе, как флейта под рукою,
Тоскливый лад разлуки и любви.
И ты, склонившись в очках над строкою
Что я прислал с гусём в чужой дали,
Вдруг ощутила б: я стою у входа,
Где нет дверей, но есть душа природы.

Мы далеки. Но в час, когда молчит
Весь мир, а ты проводишь по струнам,
Моя душа на тот же звук летит,
Как мотылёк к невидимым лунам.
И гуцинь наш — невидимый, двойной —
Рождает лад, что расстоянья лечит.
Твой голос, словно ветер над волной,
Мне издалёка тишину калечит,
Врачуя рану присутствием своим.
Так Инь и Ян, несхожи, неделимы,
Танцуют в небе, разделённым — гимн.

В эпоху Тан писали на шелках
О верности, размытой расстояньем.
Я — странник, что в заснеженных горах
Одним питается воспоминаньем:
Как очерк губ твоих в ночной тиши
Рождает рифму, что пронзает душу.
И плачет кисть. И нет живой души.
Лишь эхо, что летит на сушу.

Стих слишком длинен? Это лишь мираж.
Слова — что дым над сигнальным костром.
Я отошлю с гусём тебе вираж
Моей души. Быть может, над бугром
Услышишь крик пронзительный вдали,
Вздохнёшь, поправив волосы рукой,
И сквозь очки, что взор твой сберегли,
Увидишь тень, летящую с тоской.

А я, в горах считая журавлей,
Вдруг ощущу, как двое в унисон
Сплелись — не только на коже твоей,
Но в сердце, где разлука — только сон.
Разлука — лишь преддверие миров,
Где мы едины, словно тушь и кисть.
Я допишу однажды этот зов
На облаках, чтоб ты могла прочесть.
А ты, склонившись в очках над строкой,
Поймёшь, что расстоянье — только дым.
И две души над сонною рекой
Сольются в гимн.
И гуцинь замолчит, внимая им.