За заревом

На скрижалях всемирного скопа
Ржавым выменем тешит земля.
Боги обмануты душегубным соплом,
От ног уплавает язь.
Волоки центральным обрубком
Свои цепи карнавальных зорь,
Снопом наполнив желудок,
Отдай чужому свой.
А за лесом мясные приступы –
Им огласили поломанный рай,
Сам не ведая мокроступом,
На чем был подвешен сарай.
Он горевал от курощупов,
Бил звоном трепета Ингвара,
И воздух песков глотая шарколюдов,
Топтал блестящий окуляр.
Не мой народ мечами в поле
Целует вымя бугорчаткой,
Не задаваясь, кто причина боли,
Сам бросит на врага перчатку.
Сам плюнет рыжим уксусом!
Сам Бог дарует за рожденье
Сынов — дары, за дочь — заточку,
Подавай обоих с белым мускусом.
Кулёчек нервно отпружинится,
Исчезнет древней тенью,
Так как кора об скобель точится
Куриным ртам для оперенья.
А ежли нет — дразни жену,
За то, что убивает та пору брыканий,
Поцелуем гадким в каждую слюну
Пятнадцать лет искала покаяний
От терновника в сухом саду.
А дальше узники мечты —
Добыча бескормицы,
Чьё занятие в грязи,
То почва для Владычицы.
А вот — биение смурное,
В шею сгустком железы,
Как все скопление людское
В единый клеветы позыв.
На них, на их, на волю —
Все до остатков звездных тел,
Где звездоцепь от яблока раздора
Соком в лоб скатилось по заре.

Двор косый шуршит подзолом,
Ночь врановая, был бел пришлый.
Незримый по ежовым подолам
Мерит кто выбыл, кто лишний.
Лик отступает с лотка земляного,
Без крика, за крынку и выпас.
Человек щерит едко ресницы второго,
Сам на себя часто вздыбясь.
Дыша вполсилы, каймой подгибаясь,
Кадит ладан на хромого черта,
А белокостные — не бывают
В поле, где ветром стоит береста.
Порода теряет свой остов и норов,
Пашет чужое, родное по норам.
Ходит в большаках вражий подкормок,
Мнет свою меру посулом и мялом,
Опёкшись воском иконным,
Голые зерна хоронит в дрожь.
Тлеет русское в поклоне,
И ничего из того не возьмёшь.
Кто я — чьё? А кто — то решает,
Что клеть никогда не врастёт?
Спит люд. Ласточка оживает —
Там, где её никто не пасёт.

И отравы раздумий всоча горечавой,
В небеснейшей из морд глаза глядя,
Мы увязли в белосинем мареве
Железных удил жуя.
И ханов благородных, израненных
Породили не породой благости,
Чьи сыны лакают стебли багряные,
Покрывая других дуршлаком.
И не их цинкуя горы безмолвно
Погрузят в забытый торф.
Посевы греби, где пожин —
Там закинут землицы горсть.
И до зари шелкопрядные нити
Сплетают блеском камзол,
Без брыканий, на пробу, живите,
Но гремит беззвездная рань
Стержнем железных птиц —
Их свидетель прячет герань,
За пазухой да на износ,
Потерявшись в страхе подвальном,
В коем сам же и не бывши взрос.

Так волочись быком покуда пот
Не опалит твои суставы
И благонравный звездочет
Смолой не выправит изъяны!
Услышь его, чей голос опорошен был,
Тот раннее в пещере козье молоко испил,
И отдал каждому, как часть смолы
Себя беспрекословно обнажил:
«А вам бы жить да жить!»
А мы роняемся на небо валунами с глыб
И голенью ползем по атласу Парди;
Как час навзрыд столиц встаем на дыб
Копытами да в долы, а сами ж голы,
Немыми цевками сбежали в сакли.
Впопыхах удил загрызли массово
И летами взросли внепланово,
За шанс всучили тяглы.
И змеиными тропами многоликими
За межу дарма идут до окраины:
От ключа до креол Маврикии
Там где Лун велеет китами.
А ведь той ранью челябы крепились
На скалы сасанидских гор
И в молочные губы вонзались
Три века могущества наперекор.
И поныне телами вселенского Господа
Руб-Эль-Хали укрыта ликом лавр,
Взрастив врага в себе под слоем амбры,
Вовек не сыщешь Джабаль Ат-Тавр.
Мизгирь там сплел из швали паутину
У врат, а вяхирь — свил гнездо.
Весь мир эллинов канул под ложбину
Пред бойней внеочередной.
Везде питаясь вялым порохом,
Серый скот склюет всю озимь до тех пор,
Пока на струпья вселенского измора
Не ляжет под сабраж топор.

Строй дом из песка, ступай на грабли,
Всё нутро отпуская глупцом,
И пусть учит страстотерпец-зяблик
Цаплю быть золотым тельцом.
За смертью скупая медяк,
Ему колки наши галоши,
Из них клятвой сшивая армяк,
Все продаст за крест подороже.
И вот вода льет с выпотов сверху,
В сей напиться бы чрез решето
И умыть вязких мыслей перхоть,
Сделав мрак свой покровом трудов.

Выпьет жена туманное зелие,
Прольет покон народное пятно.
Пожалеет — выжгла чуждое семя,
Когда немилый врос в ее нутро.
И пальцы — свечи без огня,
В них деготь ссохший,
Чей — не помнит тело.
Оно живёт, похоронив себя,
В нём кость лимонная истлела.
И сев в лохань, почуешь взор —
На живот, он мягче, чем овечьи ушки.
Внутри ты зижди свой неведомый собор,
И жди дрожания кукушки.

Слеплен из яшмы помост.
Ста ртам над этносом: «Сохам!»
На хвост белокурой из звезд,
Наступай, не имея стыда.
И прямо, надо бы, неизменно
Вторить в жилу твердых стоп
От всяких глупцов дерзновенных,
Надувающих злобой зоб.
Их жирных оттисков пальцев дива
Краев обмеченных не счесть,
И нацелившись на плакучие ивы,
Ревнители чести бдят строгий насест.
Они за заревом проверят силки,
Своих крыс отпуская на свет,
А тех, кто выше руки
Образцом загонят в кювет.
Ты их наказом сдерешь одеяние
Млечную скроешь дрякву
И добавишь год к покаянию
Из вымени измелённой клятвы.

Вопроси свое сердце на весы
И берега хвастовства росы,
Склей ладони покуда бесы
Не сплели подле шеи косы.
И в слой мира канет порочность,
Не доставай, раздуй мехами раздора —
Возведи из солнца сад цветочный,
Испеки свой хлеб в его горячей кроне.
Нет нужд, чтоб жито моросило рукава
В надменном ярусе с осадком,
Любви ты порожденьем наугад
За окуляр убейся язьевым припадком.