Гумилёву

«Далёко далёко» на озере Чад,
где месяц гребёт веслом,
Так сладостно рифмою побренчать,
увековечив слог.

Раскроются тайны иных миров,
где знойно цветёт миндаль,
Там Анну Андреевну спросишь про
любовь. И услышишь – «да».

Погру́жен измятый тетрадный лист
В чернильное забытьё,
Тропической птицы нахальный свист
Разнёсся на сотни льё.

Там звёзды зажечь так же просто как,
Включить над кроватью бра.
А здесь, в Петрограде, пьяна река
мертвецки, уже с утра.
Над ней расползается злой туман,
чтоб к ночи уйти в закат.
—
Горчишь на устах у обеих Анн —
Ахматовой и Энгельгардт.

Одна — заключает тебя в стихи,
что в клетку, рывком пера,
Стоишь, укротитель всея́ стихий –
изыскан, как тот жираф.

Другая...Пожалуй, о ней смолчим,
поскольку зовёт зурна́.
В своих абиссиниях ты почил
на лаврах, а может на
Сырой земле. Чуть забрезжил свет,
ночной растворяя мрак,
Смертельный тебе передал привет,
с оказией, град Петра.
Ты видишь в подлеске глубокий ров,
над ним – сосны́ каланча.
—
Закуривает арестант Гумилёв,
надменно лыбится Гумилёв,
И прыгает в озеро Чад.

Анны Андреевны почерк востр,
Строкой к небесам воздет.
— Ах, как не по-летнему ломит кость,
Как будто в деснице Господней гвоздь.
Наверное, быть беде.