Горевание по Аделаиде

Мы узнали об этом в четверг, ближе к вечеру, когда жара уже жалела черепицу и ласточки возвращались под карниз. Аделаида сидела на низкой скамье у печной стены и перебирала сухие стручки фасоли — то единственное занятие, которое она ещё соглашалась выполнять, — и вдруг, не поднимая головы, сказала:
— Я больше не буду готовить.
Мы — Бенедикт, Паулино и я — стояли в дверях кухни, и каждый из нас, вероятно, подумал одно и то же: что фраза эта была не жалобой и не капризом, а чем-то окончательным, вроде заявления нотариуса о вступлении в наследство. Аделаида не смотрела на нас. Она продолжала лущить стручки, и сухие створки падали на подол её юбки.
Кто-то — кажется, это был почтальон Серафино, а может, и аптекарь, — говорил нам ещё в первые недели, что женщину такого склада нельзя было переселять. Он употребил именно это слово — «переселять», — и тогда мы сочли это грубостью. Но теперь, глядя, как Аделаида роняет стручки один за другим с методичностью, в которой не было ни усердия, ни скуки, а лишь голое повторение, мы, пожалуй, готовы были признать его правоту. Её привезли к нам из горной деревни, где дома стоят так тесно, что соседи слышат, как у вас закипает молоко. Она привыкла к тому, что жизнь течёт на расстоянии вытянутой руки: голоса, запахи жареного мяса, скрип тележных колёс — всё это было частью её существа, как и та длинная, тяжёлая коса, которую она заплетала каждое утро и расплетала каждый вечер.
Здесь, в нашем доме на равнине, между ней и ближайшим соседом лежало кукурузное поле. Она могла бы кричать — и никто бы не обернулся, кроме нас троих. Мы были её единственными слушателями, свидетелями, доказательством того, что она существует, и это бремя — мы это понимали — было для неё тяжелее любой работы.
Сначала она готовила. Готовила яростно, с каким-то ожесточением, словно пыталась накормить не нас троих, а целый полк. Кастрюли кипели на всех конфорках, хлеб она пекла дважды в день, и по вечерам стол ломился от блюд, которые мы не в силах были доесть. Бенедикт однажды шепнул мне: «Она готовит так, будто хочет заполнить дом людьми». Я тогда не понял, что он имел в виду. Каждая тарелка была приглашением для гостя, который не придёт. Каждый лишний кусок хлеба — место за столом для человека, которого не существовало.
Потом — это случилось, должно быть, на второй год — она перестала печь хлеб. Мы не заметили этого сразу. Мы покупали хлеб в лавке и не придавали этому значения. Затем исчезли пироги, затем — супы. Количество блюд убывало медленно, но неуклонно, как вода в колодце засушливым летом, и когда она объявила, что больше не будет готовить, на столе уже несколько недель появлялись лишь варёный рис и фасоль — то самое, что она перебирала теперь на коленях с видом человека, перебирающего чётки, но давно не верящего в молитву.
Мы вышли во двор. Вечер был сырой и тёплый, пахло мокрой землёй, хотя дождя не было, — так пахнет перед грозой, которая никак не разразится. Мы сели на каменную ограду — Бенедикт слева, Паулино справа, я посередине — и молчали. Мы часто так сидели. Собственно, мы сидели так почти каждый вечер, с тех пор как Аделаида поселилась у нас. Она была нашей тёткой — старшей сестрой нашего отца, — но мы никогда не называли её тётей.
Однажды — это было ещё в первый год — мы проснулись среди ночи от странного звука.  Мы нашли Аделаиду на веранде. Она стояла у перил, босая, в ночной сорочке, и держала в руках кувшин с водой. Вода лилась через край — кувшин был переполнен, — но Аделаида не замечала. Она смотрела в темноту кукурузного поля с таким выражением, с каким люди смотрят на море. Паулино тронул её за локоть. Она вздрогнула, посмотрела на нас. Казалось, что ей было неприятно, как бывает неприятно проснуться от хорошего сна. Она сказала тогда: «Мне послышалось, что кто-то зовёт из-за поля». Мы знали, что за полем — никого. За полем начинается просёлок, а за просёлком — ещё одно поле, а за ним — ещё, и так до самых солончаков, где не живёт ни одна душа.
Потом она перестала выходить на веранду. Потом перестала подниматься на второй этаж. Потом перестала подходить к окнам. Её мир сжимался, как сжимается шар, из которого выходит воздух, и мы наблюдали за этим с тем бессильным вниманием, с каким наблюдают за медленным оползнем: всё видишь, всё понимаешь, но сделать ничего нельзя, потому что земля движется по своим законам.
И вот теперь — кухня. Последнее место в доме, где она ещё была Аделаидой. Мы знали, что за этим последует. Она скажет: «Я больше не буду разговаривать». Потом: «Я больше не буду вставать». И каждое из этих заявлений будет произнесено тем же ровным, нотариальным голосом, и каждое будет исполнено с той же неумолимой точностью, с какой исполняется приговор, вынесенный не судьёй, а самой природой вещей.
В ту ночь мы долго сидели на ограде. Паулино курил, Бенедикт расшатывал пальцем камешек. Я смотрел на дом. В кухонном окне горел свет — Аделаида не погасила лампу, — и мне пришла в голову мысль, что этот свет горит не для неё и не для нас, а как горят звёзды.
Я думал о том, как когда-то, в самом начале, она смеялась. Смех у неё был странный — и нам казалось, что она смеётся вовсе не потому, что ей весело. Однажды она засмеялась за ужином — Бенедикт рассказал что-то про соседского осла, — и мы все трое почувствовали облегчение, будто в комнату вошёл врач и сказал, что больной пойдёт на поправку. Но потом она перестала смеяться. Это случилось раньше, чем всё остальное, — раньше, чем она перестала печь хлеб, раньше, чем перестала подниматься на второй этаж. Смех ушёл первым, как уходит самое лёгкое — пена с волны, пыльца с цветка.
Мы сидели на ограде и хотели услышать, как она плачет. Мы не желали ей горя — сохрани нас Бог, — но плач означал бы, что внутри неё ещё что-то движется, не окаменело, что-то способно сжаться и разжаться, как сжимается и разжимается сердце. Плач — это ведь тоже упрямое несогласие с тем, что происходит. Но из дома не доносилось ни звука. Только лампа горела в окне, и мотыльки бились о стекло с едва различимым стуком.
Ближе к полуночи Бенедикт сказал:
— Может быть, завтра она попросит что-нибудь.
Мы знали, что она ничего не попросит. Она не просила ничего с того дня, как приехала. Но мы кивнули — все трое, одновременно, — потому что кивнуть было легче, чем признать то, что мы и так знали. Только не говорите, что Аделаида умирала. Умирание предполагает движение — откуда-то куда-то, — а она давно уже никуда не двигалась. Она просто переставала... постепенно, как гасят свечи в канделябре после праздника, который закончился, — спокойно, без спешки, без сожаления, — и единственное, что нам оставалось, — это сидеть втроём на каменной ограде и ждать, пока погаснет последняя.