Грендель

Шатались гауты и даны,
губами к пенному прильнув;
глядел, зализывая раны,
в ночное небо Беовульф,
о каковое тёрся месяц,
рогами Хеорота свесясь.

Когда грядущее о планах
оракул спрашивал, кажись,
из битв и взбалмошных гулянок
земная складывалась жизнь,
но был Грендель иного склада,
как всякий представитель ада.

Он верил в дьявольские силы
настоль, что попросту не мог
представить собственной могилы
непритязательный чертог,
что ко всему, суля разлуку,
распад прикладывает руку.

Мед, пиво по усам сбегали
по кольцам гаутских кольчуг,
чтоб спьяну ставшие богами
любимых помнили подруг,
дабы над всем на белом свете,
рыдали воины, как дети.

А кровь... Её так много ярой
в забытой господом глуши...
кровь становилась Ниагарой
любой в отдельности души,
но даже видные пророки
о том не ведали потоке.

А кровь... А кровь и ныне льётся
дня, поля, жизни посреди,
и дна у этого колодца
не видно, сколько не гляди,
так, что наставшая неделя
напоминает мне Гренделя.