Рабыня Изаура

— Это письмо от Леонсио? — спросила донна Эстер, подходя к мужу в гостиной.
— Да, оно пришло вчера утром, — сухо произнёс командор Алмейдо, сложив лист вдвое и протянув жене.
Она аккуратно развернула письмо и принялась читать. Написано оно было на редкость сдержанно: их единственный сын не был склонен к излиянию чувств.
— Он здоров?
— Сообщает, что здоров.
— А учёба?
— Успешно продвигается.
Эстер вздохнула. Её пальцы невольно сжали край бумаги.
— Семь долгих лет прошло, а мне до сих пор кажется, что он только вчера уехал из поместья, — тихо сказала она. — Возможно, ему не следовало покидать нас в столь юные годы.
Командор поджал губы. Взгляд его медленно обвёл гостиную.
— Леонсио должен помнить, ради какой цели он пребывает в Париже, — холодно ответил он. — Я вложил в его образование немалые средства.
Эстер, удобно устроившись на диване, продолжила чтение. Командор, скрестив руки за спиной, подошёл к окну. Лицо его оставалось непроницаемым, однако внутри нарастала волна раздражения: он не выносил сентиментальности, всякое проявление слабости выводило его из привычного равновесия.
В его мире не было места чувствам. На принадлежавших ему плантациях сахарного тростника десятки темнокожих рабов от зари до позднего вечера трудились под обжигающим солнцем: и все они знали лишь одну непреклонную волю плантатора. Почти каждое неповиновение подвергалось телесному наказанию у позорного столба в центре двора. Закон редко становился на сторону рабов. Большинство из них были обречены на дни, полные неумолимой нужды и вечной тревоги. Но командора это заботило мало: важнее было, чтобы фазенда приносила доход.
Когда мягко опускались сумерки, можно было увидеть, как измученные непосильным трудом невольники тянулись к своим тесным баракам. Их одежда была изорвана, а ступни покрыты мелкими трещинами от долгой ходьбы по раскалённой земле. Едкий дым костров, расположенных в центре лагеря, смешивался с запахом сушёной травы, наполняя вечерний воздух. Возле одного из деревянных бараков стоял управляющий и раздавал распоряжения на следующий день. Это был человек с густой седой бородой и пронзительным взглядом, носивший широкополую шляпу. Он никогда не стеснялся применять кнут. Ему было вверено управлять хозяйством, и он неустанно поддерживал порядок, внимательно контролируя каждую деталь. Управляющий почти никогда не оставался один. Обычно за ним следовали несколько вооружённых карабинами всадников, готовых усмирить любого, кто осмелится приблизиться.
Эстер наконец отвела взгляд от письма и с грустью посмотрела на мужа. Она давно свыклась с его властным нравом и уже знала, как себя вести.
— Я не сомневаюсь в вашем решении, — едва слышно сказала она. — Мне лишь не хватает присутствия сына.
Командор промолчал. Он не считал себя обязанным отчитываться перед кем бы то ни было, даже перед собственной женой.
Он знал одно: многолетнее обучение Леонсио на юридическом факультете за рубежом обошлось ему в колоссальную сумму. А ведь на эти средства можно было бы расширить поместье, увеличить число рабов или закупить скот у местных торговцев. К тому же в сердце его закралась тень сомнения. Сын явно что-то таил: сумма за последние месяцы, которую он попросил переслать в Париж, была так велика, что даже для него её выплата стала нелёгким испытанием. В своих редких письмах он писал о непредвиденных расходах, подлежащих немедленной оплате, однако ничего толком не объяснял.
Откуда им было взяться — командор не мог понять. Он едва сдерживал порыв гнева.
К счастью, обучение подходило к завершению, и Леонсио вскоре должен был вернуться на фазенду.
В детстве их сын отличался непредсказуемым нравом: он был капризен и ленив. Учёба в школе давалась ему не без усилий, и лишь благодаря щедрому покровительству командора он переходил из класса в класс.
Эстер баловала его, всячески потакая капризам. Ему же недоставало времени уделять внимание воспитанию. С утра до позднего вечера он сидел в просторном, залитом солнечным светом кабинете, погружённый в бумаги и дела имения. Управление большим поместьем требовало особых навыков и полной отдачи.
Но теперь всё обстояло иначе: он достиг почтенного возраста и страдал от множества недугов. Силы его угасали, а волосы покрылись сединой.
Размышления о будущем всё чаще тяготили его душу и лишали привычной твёрдости, с какой он прежде взирал на завтрашний день. Стоя у окна, командор скрестил руки за спиной, стараясь привести мысли в порядок. В скором времени ему предстояло лично удостовериться, что его единственный сын и наследник готов взять управление поместьем на себя и сохранить честь дома Алмейдо. Он же намеревался провести остаток своих дней на окраине столицы, в небольшом доме у берега тихого озера, довольствуясь доходами от фазенды.
Однако было бы заблуждением полагать, что Леонсио тотчас же, по прибытии, примется за ведение дел. Он не испытывал ни малейшего желания управлять плантацией, а занятие работорговлей вызывало у него глубокое отвращение. Его ум и амбиции были поглощены идеями о торговых предприятиях и проектах — лишь в этом он видел путь к быстрому и значительному росту родового состояния.
Сейчас же, привыкший к роскошной жизни в Париже, он с беспечною лёгкостью расточал отцовские средства, предаваясь утехам и соблазнам светского общества. Элегантные костюмы, великолепные балы, вечера в театрах и опере, где музыка, чарующая слух, и виртуозная игра актёров покоряли сердца публики. Что касается лекций в университете, посещал он их нерегулярно — чаще по собственной воле, нежели из усердия, хотя среди преподавателей были весьма известные личности.
Леонсио был выше обыкновенного роста. Его лицо отличали строгие аристократические черты: прямой нос, высокий лоб и выразительный подбородок. Аккуратно подстриженные усы придавали ему особый шарм. Тёмные волосы были гладко зачёсаны назад, с лёгкими прядями у висков. Всем своим видом он излучал уверенность, невольно притягивая взоры парижских дам. Любил ли он женщин? Без сомнения, любил. Однако, несмотря на всю свою красоту и обаяние, ни одна из них не смогла завоевать его сердце. Долгие годы он проводил вдали от отчего дома, и это время, наполненное учёбой, испытаниями и самостоятельной жизнью, закалило его характер, сделав его зрелым и стойким.
Командор замер у приоткрытого окна гостиной, любуясь видом вечернего сада. Перед его взором раскинулся восхитительный пейзаж: апельсиновые деревья, усыпанные золотистыми плодами, соседствовали со стройными пальмами, а яркие тропические кусты гибискуса выступали среди листвы, озарённые мягким тёплым светом. Лёгкий ветерок доносил благоухание трав и цветов.
Жаркий день клонился к закату.
На лугу, покрытом сочной зеленью, протяжно блеяли овцы. Неподалёку от них под тенистыми кронами акаций лежали коровы, пережёвывая корм и прогоняя хвостами докучливых насекомых. Вокруг усадьбы шумела домашняя птица.
С левой стороны благоухающего сада располагался широкий двор, где тянулись длинные деревянные бараки для невольников. Там же находились амбары и загоны для скота. Из дверей и окон доносились голоса и шаги: одни несли воду, другие — корзины с урожаем, третьи спешили между строениями. Рабы двигались слаженно, каждый шаг был подчинён строгому распорядку.
Командор погрузился в раздумья, мысленно возвращаясь к Эстер. Её опека над молодой мулаткой, с раннего детства жившей в их доме, вызывала в нём раздражение. Мало того что она дала ей превосходное воспитание, обучив грамоте, изысканным манерам и игре на фортепиано, — она ещё и позволяла ей сидеть с ним за одним столом. Всё это выходило за пределы его понимания. Изаура была рабыней, как и прочие, однако занимала особое положение и выполняла лишь лёгкие поручения по дому. Она всегда слушалась донну Эстер, называя её своей крёстной матерью. Командор же считал такие вольности безрассудством, но вынужден был терпеть, чтобы не выслушивать лишних упрёков жены. Тем не менее, против своей воли он признавал, что девушка обладала редкими качествами: она была кротка и послушна, исполняла свои обязанности без ропота и с усердием. В её поведении не было ни дерзости, ни лени, и даже в простых делах она проявляла аккуратность, которая невольно вызывала уважение.

... Ред.

Медовый вечерний свет мягко ложился на стены гостиной, когда в воздухе повисла тишина. Эстер продолжала сидеть на диване и, положив письмо рядом с собой, утонула в книге. Командор же стоял возле окна, погружённый в свои мысли.
В широко распахнутых дверях показалась рабыня, в тёмно-синем переднике.
— Сеньор командор, — едва слышно сказала она, — Управляющий просит известить, что желает видеть вас.
— Пусть ожидает меня в кабинете, — сдержанно ответил он.
Он ещё раз устремил взгляд на жену и направился к выходу.
— Вы поужинаете со мной в столовой? — спросила Эстер с привычной нежностью.
Командор застыл у порога, не оборачиваясь.
— Не жди меня, — сухо ответил он.
— У вас есть срочные дела?
— Да. Мне нужно посвятить вечер работе с управляющим.