Жизнь и судьба Николая Тихонова

Чаще всего от поэта остается немного. Бывает, что одна строка. Как от Мятлева: «Как хороши, как свежи были розы…» Да и то ее частенько приписывают Тургеневу, который лишь повторил.
Вот и у Николая Тихонова все знают: «Гвозди б делать из этих людей: / Крепче б не было в мире гвоздей». Хотя большинство уверены, что это – Маяковский.
Вот о таком «малоизвестном» поэте мне и хочется поговорить.
Я сказал: «малоизвестном», но это по сегодняшним временам. В 1927 году Эдуард Багрицкий в своем стихотворении «Разговор с комсомольцем Н. Дементьевым» пишет: «А в походной сумке – / Спички и табак, /Тихонов, Сельвинский, Пастернак…»
То есть в 20-е годы по мнению Багрицкого в обязательный набор походной сумки просвещенного красноармейца должны были входить стихи Николая Тихонова. Ибо без них, как без табака, – никак.
Хотя по сегодняшним временам представленная троица выглядит странной: хорошо – пусть Тихонов (имея в виду его яркие стихи начала 20-х), но почему Сельвинский – с его громоздкой «Улялаевщиной» (которая и не в каждой походной сумке поместится?). И как сюда попал Пастернак? Уже начинаешь гадать: может, автор этих строк был уверен, что проницательный читатель легко «Сельвинский» заменит на «Багрицкий», а третьего члена троицы вставил лишь ради рифмы: «табак – Пастернак»? Хотя это для нас Пастернак прежде всего –«Доктор Живаго» и нобелевская премия, от которой пришлось отказаться, а в те годы Борис Леонидович писал: «Ты рядом, даль социализма…»
И все-таки, Николай Тихонов не случайно у Багрицкого – первый. Ибо кто как не он – плоть от плоти и дух от духа – поэт своего поколения.
И вот тут стоит посмотреть – что это за поколение людей, вошедших в литературу после революции (в начале ли – в конце ли 20-х– не суть, главное, что – после). В отличие от тех, кто всего-то на несколько лет был их старше, но успел окунуться в литературную жизнь до революции. Так вот прежде, чем постараться объяснить причину этого водораздела, стоит поперечислять новых советских поэтов. Помимо Николая Тихонова и уже упомянутых Сельвинского с Багрицким это: Антокольский, Луговской, Кирсанов, Ушаков, Прокофьев, Светлов, Жаров, Безыменский, Уткин, Леонид Мартынов, Павел Васильев, Борис Корнилов… За исключением двух последних, которые заявили о себе уже в тридцатые годы и быстро попали под репрессии – никаких особо громких имен мы не находим. Пожалуй, в когорту великих русских поэтов ХХ века из всего этого поколения попал лишь один – Заболоцкий. Но и он бы остался на веки одним из обериутов, если б не сумел выжить и написать свою послевоенную (точнее, послелагерную) лирику.
Говоря о когорте великих (в нынешнем читательском восприятии) я имею в виду (из тех, кто перешагнув революцию уже в советских реалиях остался в литературе): Мандельштама, Пастернака, Ахматову, Цветаеву (правда, ее творчество вряд ли можно отнести к советским реалиям), Маяковского, Есенина. Получается, что из новых – лишь Заболоцкий стал их полноправным соседом. Зато позже – уже во второй половине ХХ века когорта великих пополнилась и Бродским и Высоцким.
Так вот мне кажется, что все поэты, начавшие свой путь еще до революции, получили какую-то важную прививку от пресловутой «устремленности в будущее», «побеждающего в человеческой душе коммунизма» и веры в социальное переустройство мира. Разумеется, они тоже приняли революцию, но очень быстро почувствовали: что-то здесь не так. И начался плач Есенина по уходящей деревне, а Пастернак потихоньку стал двигаться к своему «Доктору Живаго». А новые поэты продолжали устремляться в будущее. Как скажем, Михаил Светлов, пусть далеко не самый значимый из них, зато типичный со своими песенными строками про молодежь, которая  «подхватит песню эту, / И пронесёт через года побед, / И передаст её, как эстафету, / Далёким дням шестидесятых лет...»
Но вернемся к Николаю Тихонову. Стихи его первых книг еще не были устремлением в светлое будущее. Им было просто не до этого: Тихонов вошел в поэзию из войны – Первой мировой, затем перешедшей гражданскую. Эти стихи передавали мироощущение человека, который пережил страшные потери и испытания, кровь и смерть. Человека, который пристально смотрел в Бездну, а Бездна с жадностью начинала всматриваться в него.

Нет России, Европы и нет меня,
Меня тоже нет во мне –
И зверей убьют, и людей казнят,
И деревья сожгут в огне.
 
Не верить, поверить нашим дням,
Простить, оправдать – не простить,
Счастье нам, что дороги всегда по камням,
По цветам было б жутко идти.
начало 20-х

*  *  *

Почему душа не под копытами,
Не разбита ночью на куски?
Тяжко ехать лесом тем, пропитанным
Йодистым дыханием тоски.
 
Словно хлора облако взлохмаченно,
Повисает на кустах туман,
В нем плывут, тенями лишь означены,
Может – копны, может быть – дома.
 
Конь идёт знакомым ровным шагом,
Службу он несёт не кое-как...
А по всем лесам, холмам, оврагам
Спят костры, пронзая жёлтым мрак.
 
Едем мы сквозь чёрной ночи сердце,
Сквозь огней волнующую медь,
И не можем до конца согреться
Или до конца окаменеть.
1917

И еще одно удивительное по своей злой силе стихотворение:

Волчица родных берлог
Подарила мне пару щенят,
И один – круглолоб и строг,
А другой – разнолап и космат.

Что мне с ними? Заброшу ли в пруд —
Выплывают, глазами косят,
Зашвырну ли их в печь, – но и тут
Только воют, а нет – не горят.

И они не друзья, не враги,
Но косматый кусаться свиреп,
Круглолобый лежит у ноги
Безъязычен, недвижим и слеп.

А когда упаду на сугроб –
Коченеть без людей, без огня –
Круглолобый оближет мне лоб,
косматый укусит меня.

Не надо быть крупным литературоведом, чтобы сказать, что в своих первых книжках Тихонов шел от поэзии Гумилева и Киплинга. Приехав с войны в Петроград в конце 20-го года и, поселившись по протекции Вс. Рождественского в Доме Искусств, он уже в реальной жизни мог пересекаться с автором бессмертных строк:

Знал он муки голода и жажды,
Сон тревожный, бесконечный путь,
Но святой Георгий тронул дважды
Пулею не тронутую грудь.

А вот с Киплингом у него встреч явно не было, хоть и жили они в одно время, но в разных пространствах. К тому же, как выяснилось, англичанин в переводах Ады Оношкович-Яцыны появился лишь в 1922 году, когда как бы «киплинговские» стихи Тихонова были уже написаны. Т.е. если он и читал Киплинга, то в весьма слабых дореволюционных переводах (сам Тихонов стал изучать английский тоже лишь в двадцатые годы).
Итак, своими книгами «Ордой» и «Брагой» Тихонов громко заявил о себе как о новом поэте времени. К его творчеству проявили большой интерес такие литературные корифеи того времени как Евг. Замятин и Тынянов. Успех был налицо. Но Тихонову пришлось задуматься: а что дальше? Война кончилась и надо было жить в условиях мира и строительства нового общества. Еще в 20-м он написал маленькую поэму о Ленине. Вернее, об индийском мальчике Сами, которого постоянно бьет стеком его хозяин, но мальчик узнает о Ленине, живущем в далекой стране России и проявляющем заботу о всех униженных мира и уже злодей-хозяин ему не страшен. Наивная поэмка о добром дедушке Ленине прозвучала и была тепло встречена тогдашней публикой. Но требовалось какое-то продолжение советско-революционной темы.
Так вот: следующий сборник стихов после военных книг Тихонова носит говорящее название: «Поиски героя». Хотя скорее это были поиски самого себя. И вылились они в подражание …Маяковскому:
 
…Нет, к этой Америке я не приду,
Другой я связан судьбой,
Мы смело идем от труда к труду,
Растет наших лет прибой.

Чтоб, жизнью сжигая великую муть,
Работой смывая плесень,
Могли мы громадной грудью вздохнуть,
Простор за простором взвесить.

И далее:

Если руки стали суше корки,—
Кто кричит о бунте?
В золотые челюсти Нью-Йорка
Камнем плюньте.

Строки написаны в 1923 году и являются чисто умозрительными: ни в какой Америки в то время поэт не был.
Зато он становится страстным путешественником по родной стране, а поскольку она занимает одну шествую часть света – ему есть, где разгуляться. И вот перед нами стихи о Карелии, Кавказе, Средней Азии, Латвии… Количество географических названий в стихах – просто зашкаливает. Да, это были в общем и целом добротные вещи, многие из которых были отмечены печатью истинного вдохновения и мастерства, но для читателя это была уже не пьянящая «Брага», а скорее – нарзан.
Приближалась военная пора. В 1940 году (уже после окончания Финской войны, на которой Тихонов был военным корреспондентом) он пишет совсем небольшое, но очень сильное стихотворение:

Я хочу, чтоб в это лето,
В лето, полное угроз,
Синь военного берета
Не коснулась ваших кос.

Чтоб зелёной куртки пламя
Не одело б ваших плеч,
Чтобы друг ваш перед вами
Не посмел бы мёртвым лечь.

Далее начинается Великая Отечественная. Тихонов создает поэму «Киров с нами» – одно из первых произведений, посвященных теме войны и героизма советских людей. Но в этой и последующих вещах той поры было больше праведного пафоса и соц. реализма, чем подлинной поэзии – часто негромкой, но проникновенной, как, скажем, «Жди меня…» Константина Симонова.
В 1944-м году Тихонова отзывают с Ленинградского фронта и назначают председателем правления Союза писателей СССР. Он переезжает в Москву. Однако в 1946 году после выхода постановления ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград» его снимают с этого поста. Думаю, причины понятны: должен же руководитель организации нести ответственность за таких своих коллег как Зощенко и Ахматова. Но особых репрессий Тихонов не удостаивается и к своему 50-летию в декабре 46-го получил орден Трудового Красного Знамени.
В это время поэт твердо встал на путь знаменосца советской литературы, ее полпреда на всех съездах и конгрессах, и стихи он писал именно те, которых от него ждала партия:

От пен океанского вала
До старых утесов Кремля
Такой молодежи не знала
Видавшая виды земля.

Или вот строки, написанные в честь Второго Всемирного конгресса сторонников мира в Варшаве (это 50-й год):

Во имя лучших радостей на свете
Собра;лись мы со всех концов земли,
К нам на конгресс пришли с цветами дети,
Как вестники весенние пришли.

Там, за стеной, был город доброй славы –
Здесь голуби летели на стекле, –
И маленькая девочка Варшавы
Среди цветов стояла на столе…
и т.д.

Пишут, что вернувшись с гражданской Тихонов за ненадобностью продал своё кавалерийское седло и на вырученные деньги издал книгу «Брага». Возможно это легенда, но с годами, я думаю, у многих возникало ощущение, что поэт обменял свое седло на кресло литературного сановника. И то сказать, давайте поперечисляем награды Николая Семеновича. Итак: трижды лауреат Сталинской премии, четырежды удостоен ордена Ленина, Герой Социалистического Труда (причем, первый среди писателей – 1966 г.), лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» и Ленинской премии по литературе, плюс к этому ордена, медали, должности: председатель Советского комитета защиты мира, председатель Комитета по Ленинским и Государственным премиям в области литературы и искусства, один из руководителей Союза писателей СССР, народный поэт Узбекистана и Азербайджана и проч. проч.
Или как говорил незабвенный Расул Гамзатов: «Сижу в президиуме, а счастья нет». Впрочем, такое ощущение, что у Тихонова оно было – вплоть до 83-х лет, когда его самого не стало.
А завершить свое выступление мне хочется с того, с чего я его начал – «Балладой о гвоздях».  Но перед этим вот о чем. Несколько лет назад в журнале «Неприкосновенный запас», выпускаемый издательством Новое литературное обозрение» (гл. редактор – Ирина Прохорова) вышла обширная статья Бориса Соколова «Соцреалист во стане белых воинов». В ней (ни много ни мало!) говорилось, что Николай Тихонов в годы гражданской войны воевал на стороне белых. В краткой форме эта информация попала и в Википедию. Читателям сообщалось, что Тихонов весной 1918 года пошёл добровольцем в Лужский партизанский (1-й Конный) полк Красной армии, вместе с которым в ноябре того же  года перешёл на сторону белогвардейского Псковского корпуса, а в январе 19-го поступил в Либавский добровольческий стрелковый отряд князя Ливена. В составе этого отряда он принял участие в походе Северо-Западной армии на Петроград и т.д. Так вот о Борисе Соколове. На мой взгляд эта личность весьма сомнительная и мне чужеродная. Он из разряда людей, которые, когда говорят, что дважды два это четыре, то им хочется ответить: «Не верю». Но есть два момента, благодаря которым и возникают такие странные версии, как у Соколова. Уж слишком мало у нас информации о том, как и где воевал в годы гражданской войны Николай Тихонов. Вот что он сам пишет в автобиографии: «Меня демобилизовали весной 1918 года (имеется в виду из царской армии – ВЗ). Осенью этого же года я вступил добровольцем в Красную Армию, принимал участие в разгроме Юденича под Петроградом». Всё! И в стихах поэта мы тоже никакой конкретики не встретим.
И наконец, стихотворение «Баллада о гвоздях».

Спокойно трубку докурил до конца,
Спокойно улыбку стёр с лица.

«Команда, во фронт! Офицеры, вперёд!»
Сухими шагами командир идёт.

И слова равняются в полный рост:
«С якоря в восемь. Курс – ост.

У кого жена, брат –
Пишите, мы не придём назад.

Зато будет знатный кегельбан».
И старший в ответ: «Есть, капитан!»

А самый дерзкий и молодой
Смотрел на солнце над водой.

«Не всё ли равно, – сказал он, – где ?
Еще спокойней лежать в воде».

Адмиральским ушам простукал рассвет:
«Приказ исполнен. Спасённых нет».

Гвозди б делать из этих людей:
Крепче б не было в мире гвоздей.
Между 1919 и 2022

Вот что сам Тихонов пишет об истории создания своей знаменитой «Баллады»: «Тема этого стихотворения зародилась во мне ещё осенью семнадцатого года, когда моряки Балтийского флота в жестоких морских боях показали поразительное бесстрашие и высокое мужество, отбивая попытки германского флота захватить Ирбенский пролив и архипелаг Моонзунд. Я начал писать стихотворение об их доблести, но не успел его окончить. Но когда пришли трудные дни осени девятнадцатого года, когда белая армия генерала Юденича подступала по суше к красному Петрограду, а с моря английские военные суда вели морскую блокаду и совершали предательские нападения на корабли Советского флота, эта тема явилась совершенно заново».
Но ведь совершенно очевидно, что такие слова как «офицеры», «адмиральским», «кегельбан» – никак не могут относиться к морякам Красного флота.
Так вот, совершенно очевидно, что данное стихотворение посвящено подвигу британских моряков, совершивших рейд на торпедных катерах на Кронштадт в ночь с 17-го на 18 августа 19 года. В результате была потоплена плавучая база подводных лодок «Память Азова» и тяжело поврежден линкор «Андрей Первозванный». Также были повреждены несколько советских вспомогательных судов. Возглавлял атаку отряда лично им подобранных неженатых добровольцев 29-летний лейтенант Огастус Эгар. В атаке, длившейся чуть более 20 минут, англичане потеряли четыре из восьми катеров, девять моряков погибшими и столько же пленными. Торпедные катера действительно шли на восток, вот почему у Тихонова капитан командует: «С якоря в восемь. Курс – ост».  Что касается вышеприведенных слов самого Тихонова – то это не более, чем заметание следов (вполне понятное и, я бы сказал, простительное в последствии времени). Тогда в 19-м его покорил героизм молодых англичан. Да это был враг, но разве нельзя восхититься мужеством врага? Тихонов посчитал, что можно и написал сильное стихотворение.
Вот такая удивительная жизнь и судьба Николая Тихонова: от бессмертной «Баллады о гвоздях» до уже никому не нужных ленинских премий.