Крым гостеприимный. Стихотворный цикл

I. Прогулка по окрестностям Севастополя


                1.

Мыс Феолент вознёс хребтов изломы,
Там дремлют мифы эллинской поры.
Внизу поют базальтовые громы,
Дианин грот сокрыла плоть горы.

Орест, Пилад — два брата из порфира,
Вонзают пики в поднебесный лёд.
Здесь дышит грусть нездешнего эфира,
Здесь чайка начинает свой полёт.

                2.

Скользит эол весенний над заливом,
И манит вдаль полынная тропа.
Под ясным небом, юным и счастливым,
Влечёт в предгорья лёгкая стопа.

Дорога вьётся. Бухта Балаклавы
Покоит мачты в зеркале воды.
Хранят донжоны генуэзской славы
Минувшей битвы давние следы.

Урочище Инжир. Сосна, что в скалах,
В ветвях багряных держит небосвод.
Спит эхо бурь в ущельях одичалых,
И солнца блики нежат глади вод.

Форт на горе — огромная глазница,
Стезя ведёт вдоль бездны голубой.
Спят казематы, дзотам вечность снится –
В ней на эпохи растянулся бой.

                3.

Идём на север. Башни Каламиты
Глядят в карьер, где блещет бирюза.
Святые кельи в белый камень влиты,
И смотрят фресок тёмные глаза.

Весь Инкерман пронизан светлой тенью, 
Сей монолит обрушиться не мог, 
Он помогал духовному раденью, 
Распутывая сеть страстны'х дорог.

                4.

Мост-акведук над Чёрною рекою,
Видны аркады в зарослях густых.
Земной маяк великому покою —
Чоргуньский страж меж домиков простых.

Поток ревёт, зажатый в диком камне,
Грохочет март в бушующей страде –
Каньона первозданность столь близка мне,
Такой стихии не найти нигде!

                5.

Байдар долина — чаша сновидений,
Озёрный край, туманов колыбель.
Здесь бродит дух покинутых селений,
Он льёт в ручьи хрустальную капель.

Поверх карниза (скального навеса)
Стремится вниз поющая вода:
То плачет нимфа сумрачного леса... 
Иль плавит лёд рассветная звезда?

Ты встретишь тут дольмены и менгиры –
Хранителей, зовущих в древний мир.
Давно забыты прежние кумиры,
Но время возвратит ориентир.

Фатьмы пещера. Мезолит, стоянка. 
Алтарь племён, почивших в красоте.
Свисает мох – реальности изнанка,
И вновь костёр горит на высоте.

                6.

Влекут пути. Поднялся берег красный,
Где Качи глина падает в прибой.
Целует ветер лик небес прекрасный,
И дали грезят в дымке голубой.

Столбы из камня не упали прахом –
Грибы-гиганты в тишине лесов.
Бельбек течёт с благоговейным страхом,
Услышав гул незримых голосов.

Остатки фортов поросли' полынью,
Дубовых рощиц чудны острова.
Простор проникнут вековою стынью,
И в ней живут сакральные слова.

                7.

Курган Малахов – грозная твердыня:
Стоят деревья в шрамах от свинца.
Но в балке Ушаковой снов богиня,
Не прячет ночью дивного лица.

Где плавны арки старых акведуков,
Где узки Аполлоновки дворы.
Где невод сохнет, где избыток звуков,
Там лодки, пирсы, кнехты и багры.

Волшебная купель морского Бога,
Где побывали Грин, Гомер, Куприн...
От бухты к бухте поведёт дорога: 
Здесь изумруд, а там аквамарин. 

                8.

И снова суша, где пруды каскадом,   
Максимовой усадьбы свят покой –
Ореховым обширным добрым садом
Благословлён заботливой рукой.

А вот Сапун-гора. Её траншеи
Предстали ожерельями весны.
Здесь раньше взрывы дыбились как змеи
В огне прошедшей яростной войны... 

                9.

Ступаем кромкой, прежде неизвестной,
Где мир привычный... новизной сокрыт,
Где свет струится тканью бестелесной,
А горизонт туманен и размыт.

Спускается вечерняя прохлада,
Ложится тень на дикий Херсонес.
И путнику как некая награда —
Лиловый блеск темнеющих небес.

Маршрут окончен. Дрёмные тропинки
Уводят мысль от нашей яви прочь.
Сверкают звёзды – вечности песчинки,
Алмазный парус поднимает ночь.





II. Вторая прогулка по окрестностям...


                1.

Когда в рассветном дремлющем просторе
Ещё дрожит над бухтами звезда, 
Пускаюсь в путь — и в долгом разговоре
Меня встречают камень и вода.

Бел Инкерман, он словно залит светом, 
Здесь келии в скале – пчелиный сот;
Наитие, присущее поэтам,
Гласит о вышней истине высот.

Здесь Каламиты выщербленный профиль
Глядит на след мелеющей реки.
И ветер не о древней катастрофе ль 
Поёт струной таинственной строки?

Здесь Чёрная в своём весеннем гуле 
Несёт по руслу блеклый блеск слюды.   
Утёсов-глыб причудливые ульи   
Хранят в себе минувшего труды.

Донжон средневековый былью нашей 
Стоит один средь невысоких гряд; 
И день над ним, как над булатной чашей, 
Светло застыл, раздумием объят.

                2.

Дорога вдаль ведёт – к селу Родному, 
К менгирам, скрытым в горной  глубине, 
Там грива трав, припав к плечу земному,
Легла, как зверь, в полуденной стране.

И в Родниковом, возле тёмной щели, 
Где карстовый разверзся тайный вход, 
Родник журчит, истачивая цели, 
Чтоб гулко пел подземный небосвод.

Узунджа — сжатый скалами и мхами 
Лазурный нерв меж теневых теснин; 
И каждый выступ выглажен веками, 
Здесь влага – надфиль и резец, и клин.

                3.               

В Передовом на глади вод зелёной 
Прибрежный отразился косогор.   
Каскады струй с обрывистого лона 
Бросают свой серебряный убор.

Ты помнишь козырёк летучей тени   
Над чашей, где дрожит ночная стынь, 
Где капли бьют, как чётки откровений, 
В гранитный мрак – в краю лесных пустынь.

Там, расцветая с кизиловой рощей,
Апрель предвосхищает летний жар
И жатву, что щедрей, ясней и проще,
Даров раздора, что коварно-яр.

А рядом, в нише Фатьма-Коба, глухо 
Шумит вода. Навес, скалистый склон... 
Сакральное касается не слуха — 
Глубин времён, чья многоликость — клон.

                4.               

Терновка. Рядом в известковой выси
Повис Челтер что ласточкин карниз: 
Пещеры-церкви, уподобясь рыси,
Глядят в долину, всматриваясь вниз.

Шулдан белеет башней деревянной. 
То сон монаха, лёгкий и святой? 
И облако фатою осиянной 
Плывёт, омыто дивной высотой.

                5.               

На Феоленте арка из базальта:   
Простор небес кальдерный полнит грот.
И волны, как расплавленная смальта,   
Целуют край скалы, где знаю брод.

Пилад с Орестом в солнцеяркой пене
Стоят вблизи, и зыбь здесь не тиха,
И ветер, обнажённый и весенний
Всё окропит, не ведая греха.

Тут спрятана Рождественская келья, 
Под нею море плещется внизу –
То грустно, то шумя в пылу веселья, 
А иногда гудит, как гонг, в грозу.

                6.               

Фьёрд Балаклавы, что вонзился в скалы, 
Волшебный меч иль некий синий шрам;
Чембало виден контур обветшалый –
Он знак судам, ползущим по волнам.

Среди суровых и крутых нагорий, 
Где гравий жжёт подошвы пеклом дня, 
Увижу с высоты в морском мажоре   
Блистающие символы огня.

                7.               

... Урочище Инжир. Багряны сосны. 
Огромный кимберлитовый старик:   
То сон доантрацитовый и косный –
К Архею через Кембрий кинул крик.

И мыс Айя как пропасть мирозданья, 
Где обретает речь сама земля; 
Сын хаоса, ты – первенец созданья,   
Ты дремлешь, жажду правды утоля.

Над Ласпи, в круге холода и жара,   
Храм Солнца – он цветком гигантским  встал; 
Ильяс-Кая как древняя тиара 
Венчает день. О, неземной металл! 

                8.               

На Каче глина полнит бурь котомки, 
И берег – фреска, штормовой гавот.
Закат скользит по неизбежной кромке; 
Мир – медный зверь, одетый в небосвод.

В Любимовке Бельбека устье дышит, 
Смешав речную муть и соль волны. 
Простор велик, он весь лучами вышит;   
Шаги времён скользящи как челны.

Верхнесадовое туманно-сизо,   
Видны отроги подступивших гор, 
И пахнет хвоей склон, и блещет риза 
Потока, что пробился на простор.

                9.

А вот курган Малахов. В летнем ливне 
Он жнёт не жизни — пыль с окрестных крыш.
Пусть прошлое свои затупит бивни,
И лёгкий бриз шепнёт: “спеши, услышь”.

...И в дебрях старой заповедной дачи, 
Где тёмен пруд, как выцветший опал, 
Плющом увита – дышит даль удачей, 
Как если б дом не умер – задремал.

Я возвращаюсь ночью в Севастополь, 
Где бухты спят в объятьях фонарей;
Знакомый путь, как серебристый тополь, 
Светло гласит листвою алтарей.

И мнится: край, где горы, море, ветер 
Слились в один неукротимый стих,   
Навек вошёл в мой слух... Незримый сеттер 
Дыханием коснулся рук моих.





      III. Таврида заповедная

Не обо всём ещё сказали скалы, 
Не всю лазурь впитал весенний лог;
Где полутени стелятся усталы, 
Открыт сердцам непостижимый Бог.

В расселинах поёт огонь миндальный: 
Цветение – подобие фаты.
И день, спокойный, солнечно-хрустальный, 
Несёт в ладонях горние мечты.

Ещё тропа уводит от привала 
Туда, где юн источник словно встарь, 
Где над водою лезвием кинжала, 
Висит луны заточенный янтарь.

И если край суров — то в этой силе 
Есть первородство моря и камней, 
Здесь бездну прежней памяти пронзили
Созвездия таинственных огней.

Храню в душе не карту, не названья, 
А соль и свет, и выветренный склон; 
И этот Крым, сакральных далей знанья
Во мне звучат как колокол времён.






             IV. Крымская весна

Вскипает пена в каменной купели,
Узунджа мчит в теснинах, в глубине.
Где только птицы окрылённо пели,
Там водопад рождается в огне.

Играют в русле речки – перекаты,
Под буками, во мгле дневных ночей,
Где мхов зелёных холмики покаты
В угодьях чистых, ледяных ключей.

Озёра дремлют, спрятаны в отрогах,
Точь-в-точь сапфиры, брошенные в лес.
И в дебрях, на запутанных дорогах
Сияет отблеск сказок и чудес.

Кизил цветёт у каменной ограды,
Прозрачен лес в сошествии весны.
Душа вкушает светлые отрады
Тревожат мир пророческие сны.

Ильяс-Кая — заветная твердыня,
Где облака ползут на перевал.
Вокруг лежит безмолвная пустыня
Из сотворённых хаосом зеркал.

Семь дивных скал возносятся над бездной –
Храм Солнца бросил вызов силам  тьмы:
Под сенью неба, холодно-железной,
Видны снега несдавшейся зимы...

Уходит луч за синюю преграду,
Возводит ночь таинственный чертог.
Мы пьём высот пьянящую прохладу,
И сладостен любой её глоток.