Тени и Голоса

Сидит издатель, хмурит взгляд,
Одетый в дорогой наряд.
Стеклянный куб, холодный свет,
Здесь места для искусства нет.

В его руках — тяжелый труд,
Где смыслы глубоко живут.
Но пальцы мнут бесценный лист,
А голос равнодушно-чист:

«Ваш слог хорош, сомнений нет,
Но он не купит вам билет.
Читатель нынче слишком прост,
Ему не нужен этот рост.

Он в книгах ищет только грязь,
И с пошлостью слепую связь.
Ему не нужен ваш полет,
Ему подай, что тело ждет».

Вокруг сверкает пластик стен,
Как символ золотых измен.
На полках — яд пустых интриг,
В обложках сотен пестрых книг.

Писатель молча слушал речь,
Пытаясь душу уберечь.
Его герой боролся с тьмой,
Но здесь был нужен шут иной.

«Добавьте страсти, больше тел,
Чтоб каждый этого хотел.
Убейте мысль, оставьте плоть,
Чтоб скуку в душах побороть.

Тогда мы пустим книгу в свет,
С бюджетом в тысячи монет.
А философская печаль
Никем не ценится, а жаль».

Стоит писатель, как скала.
В груди обида расцвела.
Но он спокоен, он молчит,
Лишь голос совести звучит.

Ему велят себя сломать,
И ложь за истину продать.
Свой дар спустить на дно толпы,
Туда, где помыслы слепы.

Вздохнув, он тянется рукой
За папкой серой и простой.
За текстом, что писался в ночь,
Чтоб людям в горести помочь.

«Я не могу отдать на суд
Безумцам мой тяжелый труд.
Пускай я буду в нищете,
Но верен собственной мечте».

Издатель только хмыкнул вслед:
«Искусства в нашем мире нет.
Вы пожалеете потом,
Оставшись над пустым листом».

Закрылась дверь. И гул шагов
Избавил от пустых оков.
Но червь сомнения проник
В сознанье в этот самый миг.

Дано ли сердцу не свернуть
И в море фальши не тонуть?
Мир за стеклом шумит, ревет
И в пасть свою толпу зовет.

Он вышел вон, покинув зал,
Где только пластик ликовал.
Вдохнул сырой, тяжелый чад,
Встречая улиц тусклый взгляд.

Шумит проспект, ревет толпа,
Ее религия слепа.
Здесь правит миром алчный торг,
Здесь продают пустой восторг.

Горят неоном витражи,
Витрины тонут в море лжи.
«Купи, сожри и стань другим!» —
Кричит рекламный едкий дым.

Идут безликие тела,
У них заботы и дела.
Глаза пусты, закрыты рты,
Рабы блестящей пустоты.

Писатель шел, прижав к груди
Свой труд, как светоч впереди.
Но с каждым шагом тяжелей
Ему от мысли средь людей:

«А вдруг и впрямь издатель прав?
И я, свой разум растеряв,
Пишу о том, чего здесь нет,
Ища во тьме незримый свет?

Быть может, истина мертва?
Кому нужны мои слова?
И этот серый, жадный рой
Навеки скован глухотой?»

Ведь можно просто уступить,
Чтоб сытно есть и сладко пить.
Добавить грязи и страстей
На радость мелочных людей.

Но тут же внутренний протест
Ответил: «Это тяжкий крест.
Но если ты отдашь перо,
То зло разрушит всё добро.

Творец не должен потакать,
В грязи жемчужины искать.
Он должен строить новый храм,
Назло бушующим ветрам!»

Меж тем погода стала злей,
А дождь хлестал во тьме сильней.
Стекала по асфальту грязь,
Над миром искренне смеясь.

Прохожий пнул плечом в пальто,
Не извинился здесь никто.
Здесь каждый занят лишь собой,
Спешит с набитою сумой.

Промокший, с тяжестью в ногах,
С холодной болью на губах,
Герой ускорил робкий шаг,
Где светит вывески маяк.

Стеклянной двери легкий звон
Прервал дождя холодный стон.
Тепло ударило в лицо,
Стерев отчаянья кольцо.

Кофейни тихий, тусклый зал
Покоем душу обнимал.
В углу играл забытый джаз,
Скрывая слезы чьих-то глаз.

За дальний столик он присел,
И в пустоту окна смотрел.
Вдыхая кофе аромат,
Он был теплу немного рад.

Он папку опустил на стол,
И взгляд уставил в темный пол.
Но чувство липкое вины
Росло из гула тишины.

И вдруг по коже пробежал
Внезапный, леденящий шквал.
Сгустились тени по углам,
Как будто вторя голосам.

Шаги раздались в тишине,
Как стук часов на самом дне.
И тень легла на край стола,
Как будто ночь сюда вошла.

Напротив сел незваный гость.
В руках его блестела трость.
Костюм и ровный, тихий тон,
Как будто часть системы он.

«Позвольте, сударь, здесь присесть,
Я не затрону вашу честь.
Погода плачет за окном,
И мрак окутал этот дом».

Писатель поднял хмурый взгляд:
«Я разговорам здесь не рад».
Но гость улыбку сохранил
И голос мягко уронил:

«Я знаю, как тяжел ваш труд,
Как больно видеть лживый суд.
Отказ, что прозвучал для вас,
Лишь подтверждает мой рассказ.

Вы слишком гордо шли вперед,
Не зная, чем живет народ.
Ваш текст глубок, в нем есть душа,
Но он не стоит и гроша.

Система — это точный счет,
Где вычислен любой исход.
Поймите, я вам не палач,
Я тот, кто слышит тихий плач».

Гость положил на стол ладонь,
В его глазах застыл огонь.
Холодный, ясный, как кристалл,
Он мысли словно прочитал:

«Вы мните, что большой талант
Удержит небо, как атлант.
Что вы способны дать им свет
И праведный найти ответ.

Но мир не хочет ваших снов,
Ни мудрых и тяжелых слов.
Людей волнует звон монет,
Им дела до искусства нет.

Давайте вспомним старину
И первородную вину.
Когда в Эдеме, в час беды,
Вкусили райские плоды.

Вы полагали, грех — мятеж?
Святых законов злой рубеж?
Что это гордости порыв,
Который вызвал страшный взрыв?

О нет, мой друг, всё проще там,
Где были Ева и Адам.
Они, сорвавши сладкий плод,
Впустили жажду в свой живот.

Их погубил не гордый нрав,
Не нарушенье божьих прав.
А то, что в них проснулась страсть:
Пожрать всё то, что дарит власть.

Тот сок проник в сердца людей,
Как самый яростный злодей.
Они заражены чумой,
Голодной, алчной пустотой.

И эта жажда в них живет,
И дань жестокую берет.
Она сжигает их дотла,
Верша безумные дела.

Им не важна теперь мораль,
Для них искусство — это даль.
Они хотят лишь потреблять,
Хватать, жевать и поглощать.

Взгляните в окна, на людей:
Там каждый — раб своих страстей.
Но бросьте им гнилой товар —
Они устроят здесь пожар.

Они — бездонный, черный рот,
Что вечно требует щедрот.
Чем больше дашь им, тем сильней,
Они становятся страшней.

И вы, с наивною душой,
Решили продолжать свой бой?
Нести им свет своих идей,
Чтоб сделать лучше и добрей?

Оставьте, сударь, этот бред,
Вам не увидеть здесь побед.
Никто не хочет сложных строк,
Где спрятан жизненный урок.

Толпе подай телесный блуд,
Его оценит жалкий люд.
Толпа желает зрелищ, драм,
Ей нужен шум, ей нужен срам.

Система это поняла,
И всё им с радостью дала.
Мы кормим их пустым зерном,
Чтоб спали беспробудным сном.

Я предлагаю вам контракт:
Сыграйте с нами этот акт.
Внесите в книгу больше тьмы,
Чтоб избежать пустой сумы.

Сгустите краски, дайте плоть,
Чтоб мысль в их душах побороть.
Включите пошлость, боль и страх,
Устройте в книге полный крах.

И вы получите покой,
И славы водопад с лихвой.
Квартиру, деньги, сытный год,
И жизнь без боли и невзгод.

Зачем вам в нищете страдать?
Вам предлагают благодать!
Давайте вместе, заодно,
Опустим этот мир на дно.

Они ведь сами так хотят,
И души ядом отравят.
Умнее будьте, станьте тем,
Кто правит тысячей систем».

Умолкнул гость. И полумрак
Сгустился, как недобрый знак.
Кофейня погрузилась в тень,
Как будто вдруг исчез весь день.

Писатель слушал этот вздор,
Как самый подлый приговор.
Слова звучали, как свинец,
Пророча гибель и конец.

В них билась ледяная ложь,
Что вызывала в теле дрожь.
Как ловко дьявол вплёл обман
В логичный, выверенный план!

Он аргументами пленил,
И незаметно яд внедрил.
Пытался веру подорвать,
Чтоб душу светлую забрать.

Писатель молча взял тетрадь,
Решив с безумцем не играть.
Он гордо встал, скрывая гнев,
Спокоен, словно грозный лев.

Он вышел. Гость не удержал,
Лишь взгляд презрительно сужал.
«Вы — жалкий трус! — летел укор. —
Вы проиграли этот спор!

Вы пожалеете стократ,
Что не пошли со мною в ряд».
Но дверь кофейни за спиной
Закрыла этот голос злой.

Снаружи дождь уже утих,
Оставив лужи для слепых.
Герой вдохнул ночной эфир,
Готовый защищать свой мир.

Он должен срочно уезжать,
Чтоб там творение спасать.
Туда, где старый, тихий дом
Послужит для него щитом.

Забытый всеми старый дом
Встречал его своим теплом.
Скрипели доски по пути,
Давая шанс покой найти.

Он затопил большой камин,
Оставшись в комнате один.
Огонь приветливо плясал,
И тени с пола прогонял.

Здесь пахло хвоей и смолой,
Царил божественный покой.
Сюда не долетал тот гул,
В котором город утонул.

Он сел за стол, достал перо,
Чтоб сеять в строчках лишь добро.
И свет от лампы падал ниц
На белизну пустых страниц.

Сначала робко, не спеша,
Творила светлая душа.
Слова ложились на листы,
Как воплощение мечты.

Но вдруг за окнами завыл
Холодный ветер, полный сил.
Огонь в камине стал слабей,
Пугаясь уличных теней.

Дом начал медленно стонать,
Как будто силясь рассказать
О том, что в темноте ночной
Крадется кто-то за спиной.

Писатель вздрогнул, сжал тетрадь,
Стараясь страх в себе унять.
«То только ветер, только звук,
Простой, случайный, глупый стук».

Но тьма сгущалась по углам,
Скользя по выцветшим коврам.
Свет лампы сделался больным,
Тускнея, словно сизый дым.

И вдруг из темной глубины,
Где грани были не видны,
Возник едва заметный гул,
Что холодом в лицо дохнул.

Сначала тихий, словно мышь,
Он нарушал святую тишь.
Потом в нем проступили вдруг
Слова, рождавшие испуг.

«Ты проиграешь этот бой,» —
Шепнул незримый кто-то злой.
«Твой труд забудут навсегда,
Он канет в бездну без следа».

То голос из кафе звучал,
Который гибель предрекал.
Но только сотни новых губ
Твердили, как писатель глуп.

«Внеси разруху в свой финал,
Чтоб каждый этот мрак глотал!
Добавь им крови, больше лжи,
Пороки мира обнажи!»

Они шептали с двух сторон,
Внедряя в разум страшный сон.
Давили на больной висок,
Свиваясь в ледяной клубок.

Писатель медленно дышал,
Он шаг за шагом отступал,
Почувствовав тлетворный хлад,
Свой устремляя в бездну взгляд.

Он посмотрел в дверной проем,
В ту темноту, где спал весь дом.
И сердце замерло в груди,
Увидев ужас впереди.

Там, где царил глубокий мрак,
Сгущался неизбежный враг.
Внезапно вспыхнул алый свет,
Которому названья нет.

Два красных глаза в темноте
Горели на пустой черте.
Как угли адского огня,
Творца погибелью маня.

В них бушевала только злость,
Что пробивала плоть и кость.
Они смотрели прямо в суть,
Пытаясь волю зачеркнуть.

В них отражался весь порок,
Что преподал ему урок.
Тот паразит, лукавый бес,
Что из теней ночных воскрес.

Бежать? Кричать? Закрыть глаза?
Но не поможет здесь слеза.
Смотрел из мрака красный взор,
Как смертоносный приговор.

И красный, беспощадный взгляд
Лил в душу первобытный яд.
Он волю сковывал, как зверь,
Которому открыли дверь.

Пространство сжалось в жуткий ком,
И тьма заполнила весь дом.
Перо упало на паркет,
Оставив прерванным сюжет.

«Склонись, отдай нам этот труд,
Пока тебя не разорвут!»
Писатель замер, чуть дыша,
На грани острого ножа.

Но вдруг сквозь этот липкий страх,
Сквозь боль, звенящую в ушах,
Он вспомнил свой великий путь,
Решив с дороги не свернуть.

«Вы не получите мой труд!» —
Сказал он тем, кто правит суд.
«Я не отдам во власть теней
Свободу искренних идей!»

Усильем ослабевших рук
Он разорвал порочный круг.
С паркета поднял он перо,
Чтоб защищать свое добро.

Коснулся чистого листа,
И отступила пустота.
Он стал увереннее гнать
По строчкам огненную рать.

Слова ложились, как клинок,
Срезая вражеский замок.
В них билась правда, бился свет,
Которому преграды нет.

И красный взор во тьме ночной
Вдруг поперхнулся тишиной.
В тени отпрянул страшный враг,
Когда творец возвысил стяг.

Вдруг лампа вспыхнула сильней,
Сгоняя призрачных зверей.
И разорвала жуткий мрак,
Как самый светлый, добрый знак.

Шипели тени по углам,
Внимая праведным словам.
Их голоса сошли на нет,
Не в силах вынести рассвет.

Огонь в камине затрещал,
И новой силой запылал.
Прогнал мучительный озноб,
Что льдиной упирался в лоб.

Писатель вывел мощный слог,
В котором крылся сам пророк.
Он пел о свете и добре,
О ярком утреннем костре.

Зловещий, полный злобы взгляд
Отпрянул в страхе прямо в ад.
Потух кроваво-алый цвет,
Исчезнув, словно старый бред.

Сбежала тьма за свой порог,
Боясь его разящих строк.
Пропал давящий, страшный гул,
И старый дом легко вздохнул.

Окончен бой. И лист готов.
Свободен разум от оков.
Творец смахнул тяжелый пот,
Остановив водоворот.

Ему казалось, навсегда
Ушла незримая беда.
Что он сломил систему зла,
Что в этот дом к нему пришла.

Но он не знал, что этот свет —
Лишь миг обманчивых побед.
Что враг ушел недалеко,
И дышит злобно и легко.

Писатель выдохнул в тиши,
Спасая свет своей души.
Он думал, что разрушил плен,
Не ожидая перемен.

Ему казалось, он герой,
Повелевающий судьбой.
Его перо — волшебный меч,
Что смог безумие отсечь.

Он заварил горячий чай,
Смотря в окно на темный край.
Там тишина и благодать,
Чего еще ему желать?

Он снова сел к своим трудам,
Доверив помыслы мечтам.
С улыбкой гордой и слепой,
Он проиграл свой главный бой.

В камине яркий свет угас,
Закончив свой живой рассказ.
Погасший жар укрыт золой,
Убитый силой неземной.

Вмиг потянуло холодком,
Окутавшим уютный дом.
Мороз ударил по спине,
Застыли тени на стене.

Светильник вздрогнул в тот же миг,
Издав немой и жалкий крик.
Стекло мигнуло пару раз,
И свет спасительный погас.

Чернильно-черная волна
Достигла ледяного дна.
Всё поглотила темнота,
Пропали краски и цвета.

Дом оторвался от земли,
Как в океане корабли,
Что потеряли свой маяк
И погрузились в вечный мрак.

Исчезли стены, пол пропал,
Писатель в ужасе привстал.
Он был зажат со всех сторон,
И явью стал кошмарный сон.

И вместо шепота в тиши,
Что рвал струну его души,
Раздался низкий, мерзкий гул,
Что мир реальности согнул.

То был не голос — легион,
Кричал со всех земных сторон.
Визжал, рычал, вбивался в мозг,
Как сотни беспощадных розг.

«Глупец!» — ревела пустота, —
«Твоя надежда заперта!
Ты возомнил себя творцом,
Но оказался лишь слепцом!»

«Ты гнал нас прочь? Смешной исход!
Мы — вечно жаждущий народ!
Мы — та система, та спираль,
В которой сгинула мораль!»

Давил на плечи жуткий вой,
Сметая мысли над собой.
Слова стучали, как набат,
Толкая душу в сущий ад.

«Скорми нам пошлость, дай нам грязь!» —
Кричала тварь, в ночи смеясь.
«Мы разорвем твои мечты,
И станешь кормом даже ты!»

Писатель уши закрывал,
Но голос в голову вползал.
Он рвал сознанье пополам,
Давая волю злым словам.

И тут, во мраке, над столом,
Где был спасительный излом,
Внезапно вспыхнул алый блик,
И ужас в комнату проник.

Два глаза красных, как огонь,
Прожгли невидимую бронь.
Но в этот раз не он один
Явился из ночных глубин.

Вокруг во тьме со всех сторон
Зажегся красный легион.
Как искры в брошенной печи,
Они пылали зло в ночи.

Они светились на стене,
Как блики в дьявольском огне.
Зловеще множились впотьмах,
Внушая первобытный страх.

Они сужали свой прицел,
Чтоб дух создателя истлел.
Их был неисчислимый рой,
Ведущий свой жестокий бой.

От красных точек слепнул взгляд,
Вливая свой тлетворный яд.
Смешался с гулом этот цвет,
Отрезав шансы на рассвет.

Творец не смел поднять лица,
Под гнетом черного кольца.
Теснила грудь тугая боль,
Играя дьявольскую роль.

Они ползли к нему в ночи,
Как смертоносные лучи.
Смыкали свой кровавый круг,
Лишь множа ужас и испуг.

Среди бесчисленных огней
Он видел алчность всех людей.
Всю похоть, зависть, гнев и ложь,
Что вызывали только дрожь.

Он был один в пустом аду,
Встречая страшную беду.
Покрылся потом бледный лоб,
Дом превратился в темный гроб.

Перо, сорвавшись в пустоту,
Скатилось к белому листу.
А гул системы, как свинец,
Твердил, что это всё — конец.

Сдавило холодом в груди,
Нет больше света впереди.
Кошмар раздавливал творца,
Лишая гордого лица.

Он сник на стол, закрыв глаза,
Скатилась по щеке слеза.
Утратив веру в этот бой,
Он сдался силе неземной.

В груди застыл тяжелый стон,
Повержен он и побежден.
Под гнетом тяжких, злых оков
Нет больше сил, нет больше слов.

И тьма ликует, пьет до дна
Остатки разума и сна.
А сотни красных, злобных глаз
Твердят один и тот же сказ:

«Пиши, глупец, пиши для нас,
Исполни наш простой приказ!
Отдай нам душу на разрыв,
Впусти в нее людской нарыв!»

Он смотрит в чистый белый лист,
Что был невинно-бел и чист.
Теперь он кажется пустым,
Покрытым пеплом вековым.

Зачем бороться и страдать?
Кому искусство отдавать?
Мир равнодушен, слеп и глух,
И в нем давно иссяк весь дух.

Он вспоминает кабинет,
Где в грязь втоптали этот свет.
Тот голос, полный пустоты,
Что уничтожил все мечты.

«Наверно, прав был этот гость,
Что вбил в надежду ржавый гвоздь.
Искусство — лишь забытый миф,
А миром правит примитив».

Творец раздавлен, он распят,
Он пьет покорно этот яд.
Склоняет голову во тьму,
Сдаваясь року своему.

Дрожит бессильная рука,
Как пересохшая река.
Он вновь берет свое перо,
Чтоб осквернить свое добро.

«Я напишу вам вашу грязь,
Установлю с пороком связь.
Отдам на растерзанье плоть,
Чтоб этот ужас побороть».

Он шепчет это в темноту,
Перешагнув свою черту.
Черту, за коей чести нет,
Где гаснет навсегда рассвет.

И тени сходятся тесней,
Как стая алчущих зверей.
Они, в преддверии конца,
Хотят падения творца.

И красный свет в его глазах
Рождает только липкий страх.
Герой не может больше встать,
Готовый душу распродать.

Весь свет, что грел его вчера,
Сгорел, как искры от костра.
В груди зияет пустота,
Забыты правда, красота.

Он робко тянется рукой
К странице чистой и пустой.
Чтоб там оставить грязный след,
Забыв про истинный завет.

Осталось пару слов черкнуть,
И в мир порока повернуть.
Осталось мысль убить свою
На этом гибельном краю.

Уже рождаются грехи,
Ложась в порочные стихи.
Система шепчет: «В добрый час,
Теперь ты будешь частью нас».

Он пишет первый, черный слог,
Который выдумать не мог.
В нем нет ни света, ни любви,
А только алчность на крови.

И гул становится полней,
Приветствуя конец идей.
Система празднует успех,
Толкая праведника в грех.

Разбит писатель, сломлен дух,
Его огонь внутри потух.
Лишь шаг один — и он падет,
И тьма его к себе возьмет.

Но острие его пера
Коснулось самого нутра.
Творец застыл, не в силах скрыть
То, что придется погубить.

Взглянул на созданный сюжет,
Где раньше жил чудесный свет,
Где каждый выстраданный слог
Служить великой правде мог.

Неужто он предаст свой труд
На этот лицемерный суд?
Неужто впишет эту грязь,
Толпе безумной покорясь?

И вдруг в груди, где жил испуг,
Разорван был порочный круг.
И вместо страха в тот же миг
Священный гнев в душе возник.

«Нет, лучше в битве умереть
И в адском пламени сгореть,
Чем пред толпой упасть на дно
И стать с пороком заодно!»

Он оторвался от страниц
И больше не склонялся ниц.
Сквозь пелену тяжелых слез
Он посмотрел на мир всерьез.

Он впился в этот красный взор,
Что нес погибель и позор.
И вдруг увидел без прикрас
Природу этих жутких глаз.

Пред ним не демоны ночей,
Не духи вражеских мечей,
Не исполины древних лет,
Не те, кто гасит звездный свет.

То лишь пиявки, мелкий гнус,
Который пробует на вкус
Чужую боль, чужой талант,
Для них он просто провиант.

Они — лишь тени от людей,
Осколки низменных страстей.
Родник их силы — пустота
И алчно сжатые уста.

Они способны только жрать,
Как саранчи слепая рать.
В них нет искры, чтоб созидать,
И свету форму придавать.

Бездушный, вечно жадный рой,
Что притворяется горой.
Ничтожный, алчный, мелкий бес,
Что к алтарям чужим пролез.

Создать пылинку, даже звук
Не в силах этот красный круг.
Они воруют чуждый труд
И словно черви в нем живут.

Прозренье вспыхнуло огнем,
Как солнце в сумраке ночном.
Писатель выпрямил свой стан,
Развеяв дьявольский туман.

Он разорвал порочный лист,
Чей замысел был так нечист.
Смял в кулаке бумажный ком
И бросил прямо пред врагом.

«Я раскусил ваш хитрый план,
Вся ваша сила — лишь обман!
Вы просто голод, мерзкий зуд,
Что пожирает честный труд.

Как я смешон был и нелеп,
Когда от страха глупо слеп.
Боялся красных, жалких глаз,
Что обманули в этот раз.

Но я — творец, а вы — мираж,
Дешевый, дьявольский муляж!
За вашей жуткой темнотой
Скрывался голод лишь пустой!»

Он взял перо, как верный щит,
И голос истины звучит:
«Изыди, гнусный паразит,
Твой жалкий вид меня смешит!»

И тьма, почувствовав отпор,
Закончила безумный спор.
Творец зажег в душе свой свет,
Чтоб дать карающий ответ.

Писатель сделал первый шаг,
И в страхе содрогнулся мрак.
Он вскинул свой суровый взгляд,
И бесы двинулись назад.

«Вы предлагали мне контракт,
Сыграть позорный, мерзкий акт.
Вы обещали мне покой
За счет души моей живой.

Вы говорили, мир ослеп,
И разум заперт в темный склеп.
Что людям нужен только блуд,
Чтоб развлекать свой праздный зуд.

Но я увидел вашу суть,
Меня вам больше не согнуть.
Вы не властители веков,
А стая жалких пауков!»

От этих слов содрогся свод,
Предвидя правильный исход.
И сотни этих хищных глаз
Забегали в последний раз.

«Система ваша — это прах,
Что выросла на пошлых снах.
Она не может создавать,
А лишь бессмысленно жевать.

Вы поклоняетесь толпе,
Бредя по выжженной тропе.
Ваш бог — прожорливый Мамон,
Что сел на выдуманный трон.

Он может только торговать,
Да души в пропасть низвергать.
Мамону нужен только тлен,
И добровольный, рабский плен.

Но есть Создатель, есть Творец,
Кто будит пламя для сердец!
Кто из холодной пустоты
Рождает гений красоты!

Кто может мыслью и пером
Построить светлый, вечный дом.
И вы, рожденные в пыли,
Понять всё это не могли.

Я не отдам вам этот труд,
На ваш пустой, тлетворный суд.
Искусство — это не товар,
А божий, сокровенный дар.

Мой свет не купишь за пятак,
Я не отдам его во мрак!
Пускай я буду нищ и гол,
Но я не сяду за ваш стол!»

Писатель взял другой листок,
Почувствовав живой поток.
Перо коснулось белизны,
Развеяв чары тишины.

Он начал заново писать,
Свою свободу воскрешать.
Из-под пера полился луч,
Что был неистов и могуч.

И каждая из новых строк
Была как молнии бросок.
В них оживала красота,
И вековая правота.

И этот свет, пронзая мрак,
Сжигал систему, словно шлак.
Горела алая орда,
Шипя от жгучего стыда.

Они кричали, трепеща,
Спасенья в ужасе ища.
Но свет стирал их без следа,
Как солнце — тонкий панцирь льда.

«Сгори, ничтожный паразит!» —
Творец над бездною гремит.
«Иди в свою гнилую пасть,
Ты потерял над миром власть!

Ты не получишь ничего,
От света сердца моего!
Я сам себе издатель, чтец,
Я абсолютный здесь Творец!»

И красных глаз огромный рой
Вдруг начал таять над землей.
Они взрывались в этот миг,
Издав последний мерзкий крик.

Сдувался призрачный Мамон,
Свергаясь в пропасть, под уклон.
Срывая маски с пустоты,
Он падал с мнимой высоты.

Перо разило, как кинжал,
И мрак в бессилии дрожал.
Слова ложились, как печать,
Заставив бесов замолчать.

Исчезла дьявольская тень,
Как будто в дом вернулся день.
И вмиг пролилась благодать,
Которой тьме не растоптать.

Кошмар развеялся, как дым,
Пред светом ярким и святым.
Пропал давящий, липкий вой,
Что издевался над душой.

Писатель тяжело вздохнул,
Покинув ледяной разгул.
Он посмотрел по сторонам,
Не веря собственным глазам.

Вернулись стены, потолок,
И теплый, ласковый дымок,
Что от камина плыл легко,
Взмывая в небо высоко.

Вновь пахло хвоей и смолой,
Дом обретал свой прежний строй.
Уютный, мягкий, добрый свет
Стирал следы недавних бед.

Утих снаружи злой буран,
Закончив дьявольский обман.
Звезда на небе расцвела,
Как символ света и тепла.

Творец на рукопись взглянул,
Что из пучины он вернул.
Там не было ни капли лжи,
Лишь свет спасающей души.

Окончен был великий труд,
Где был повержен лживый суд.
Система рухнула во тьму,
Подвластна слову одному!

Рассвет коснулся старых крыш,
И разогнал ночную тишь.
В окно пробился первый луч,
Прорвавшись сквозь преграду туч.

Остыл камин, осела пыль,
Вчерашний страх ушел, как быль.
На старом письменном столе
Лежал финал в рассветной мгле.

Писатель встал, открыл окно,
Где солнце ткало полотно.
Впуская свежий ветер в дом,
Что стал надежным рубежом.

Он посмотрел на свой сюжет,
Где сохранен великий свет.
Ни капли пошлости и зла
Душа в искусство не внесла.

Пускай издатель глух и слеп,
Сковав искусство в тесный склеп.
Пускай система точит нож,
Бросая в массы злую ложь.

Они не смогут запретить
Ему творить, дышать и жить.
Пускай не будет звонких сумм,
Не осквернил он вольный ум.

Он сам найдет к сердцам пути,
Чтоб этот факел пронести.
Минуя жадный, лживый суд,
Издаст свободный, честный труд.

И если только пара глаз
Прочтет невыдуманный сказ,
И если чья-то боль пройдет,
То значит, в мире тает лед.

Не в тиражах его успех,
Не в лживой похвале от всех.
А в том, что средь земных тревог
Он удержать свой факел смог.

Он спас бесценные листы,
Как символ света и мечты.
Закрыл тяжелую тетрадь,
Готовый новый день встречать.

Дорога впереди трудна,
Но чаша выпита до дна.
Пусть мир безумен и жесток,
Творец усвоил свой урок.

И пусть система ждет во мгле,
Шагая властно по земле.
Пока горит огонь в груди,
Надежда светит впереди.