Пушкин Осень в вечности Pt. 1

Глава I: Детство и Лицей
I.
В тысяча семьсот девяносто девятом,
Когда Россия правилась солдатом,
Когда Павел Первый мучил всех и ждал,
Что заговорщик в спальню постучал, —

В Москве, в Немецкой слободе, в доме № 40,
Где пахло воском, квасом и капустой часто,
Где за окном обозы, грязь, купцы,
Извозчики, монахи, слепцы,

В мае, двадцать шестого числа,
Природа, словно бы заснув, замерла.
Черёмуха цвела, но вдруг мороз
Ударил, сад до слёз, до хруста, до слёз.

В доме Скворцова, на углу Малой Почтовой,
Кричала Надежда Осиповна, и снова
Акушерка шептала: «Тужься, милая, тужь,
Сын будет, чернобровый, как француз».

Сергей Львович, отец, в гостиной ждал,
Курил, вздыхал, в окно глядел и лгал
Себе, что он не трус, что всё пройдёт,
Но сердце билось: «Ну когда же? Вот-вот…»

И вот младенец закричал. Так крикнут
Те, кто потом весь мир стихом проникнут.
Черноволосый, смуглый, как отец,
Но взгляд — как будто знает свой венец.

Назвали Александром. В честь кого?
Быть может, в честь Невского, святого,
А может, в честь Македонского героя, —
Но вышло так, что Александром стал он для нас с тобою.

А в Петербурге в эту ночь — ни зги,
Павел сошёл с ума, сошли с ума враги.
И через месяц, в спальне, в час ночной,
Его убьют шарфом, свечой, стеной.

А здесь — Москва, и тихо, сладко спит
Младенец, и кормилица сидит,
И шепчет: «Спи, касатик, спи, родной,
Ты будешь, Саша, самый неземной».

II.
Род Пушкиных — старинный, но худой,
Небогатый, с заносчивой душой.
Они служили, при дворе мелькали,
Но денег не скопили, пропивали.

Отец — Сергей Львович — остряк, поэт-любитель,
В салонах — свой, в душе — почти учитель.
Писал стихи по-французски, как все,
Но сыну передал лишь пустоту в красе.

Он был холоден к детям, как зима,
Ему нужны балы, театры, шума,
А дети? Дети — лишние хлопоты.
Их не касалась барская забота.

Мать — Надежда Осиповна — красавица,
Но нравом крута, как волчица.
Она любила старшего — Лёвушку,
А Сашу — редко, лишь когда головушка

Его болела, или падал он с крыльца,
Тогда ласкала, гладила лицо.
Но в основном — молчанье, холод, даль,
И Саша рос, вбирая эту сталь.

Но было в роду и иное племя —
Арап Ганнибал, прадед, чьё темя,
Как чёрный ангел, с Африки приплыл,
Царю Петру служил, Россию полюбил.

Он строил крепости, инженером был,
Он генералом стал и не забыл
Свой жаркий край, но Русь — его земля.
И эту кровь носил в себе и я.

Саша потом напишет: «Африка моя,
Ты тёмной кровью напоила мя,
Ты дала мне страсть, огонь и дикий нрав,
Который вечно на Руси был не прав».

III.
Когда Саше минуло четыре года,
Случилась главная в его жизни погода.
В дом пришла она — Арина Родионовна,
Крестьянка, раба, но душа бездонная.

Из села Кобрино, из-под Гатчины,
Из избы, где дети, как птицы, схвачены
Нуждой, работой, вечным горем,
Но она принесла с собой — море.

Море сказок, песен, причитаний,
Шёпотов, поверий, заклинаний.
Она сидела у его кроватки,
И ночи становились сладкими-пресладкими.

«Спи, дитятко, — пела она, как ветер в поле, —
Придут к тебе во сне, на вольной воле,
Кот учёный, леший, Баба-Яга,
Чудо-юдо рыба-кит, луга,

Где травы шепчут, где русалки на ветвях,
Где водяной сидит в густых тростях.
Ты не бойся, Саша, это всё своё,
Это всё твоё, кровное, моё».

И Саша слушал, глаз не закрывая,
Вбирал, как сухая земля — воду, не зная,
Что эти сказки прорастут потом
В его стихах, как колос под дождём.

Арина стала ему матерью, отцом,
Другом, нянькой, ангелом, творцом.
Она учила его русской речи,
Той, что не купишь ни за свечи, ни за картечи.

Потом, через года, в глуши, в изгнанье,
В Михайловском, в тоске, в мерцанье,
Он ей писал: «Подруга дней моих суровых,
Голубка дряхлая моя, в оковах

Разлуки, ты одна — мой свет в окошке,
Ты — песнь моя, ты — хлеб на тонкой крошке».

IV.
В семь лет с ним случилось первое горе —
Умерла бабушка Марья Алексеевна, вскоре
После того, как родилась сестра Ольга,
И смерть вошла в дом, как нищенка с долгом.

Он впервые увидел, как плачут живые,
Как глаза у матери стали пустые,
Как отец молчит, уставившись в пол,
Как пахнет ладаном, как страшен престол.

Он спросил у Арины: «А бабушка где?»
Она перекрестилась: «На небе, в звезде.
Она теперь ангел, глядит на тебя,
Так ты не шали, не серди, любя».

И Саша запомнил: есть где-то иное,
Где нет ни обид, ни болезней, ни воя.
И стих в нём проснулся — тоска по тому,
Что мы не найдём ни в одном дому.

V.
Отец собрал библиотеку — мечту!
Книги на русском, французском, в золоту,
Вольтер, Руссо, Мольер, Корнель, Расин,
И Саша, как мышь, забирался  один

Из уголков, где пахло кожей и пылью,
Где строки дышали, как море, былью.
Он читал запоем, ночами, тайком,
Свечу зажигая под отчим замком.

Француз-гувернёр, граф Монфор, был пьяница,
Но Саше открыл он французские странницы.
Язык он освоил быстрее, чем русский,
И начал писать стихи — пока узко,

Подражая Лафонтену, Вольтеру,
Но что-то своё уже зрело в примере.
Однажды, гуляя в саду, у пруда,
Он увидел, как в небе плывёт череда

Облаков, как берёзы роняют листву,
Как ветер целует сухую траву.
И вдруг само вышло: «Берёза, берёза,
Чего ты роняешь на землю, как слёзы,

Свои золотые монетки-листы?
Иль тоже, как я, полюбила мечты?»
Записал на клочке, спрятал под подушку,
И сердце забилось, как птица в избушке.

VI.
Дядя, Василий Львович, поэт, москвич,
Решил: «Племяннику надо учить, не мелочь».
Он сам возил его по салонам, читал,
Знакомил с Карамзиным, с Жуковским мечтал.

Но Саше было скучно среди вельмож,
Он видел: они — как пустая рожь,
Ни зерна, ни силы, одна шелуха,
А хочется — ветра, стиха, греха.

В 1811 году, летом, в июле,
Решилось: в Лицей, чтоб не киснуть в июле
Московском, чтоб выучиться, стать человеком,
И Саша заплакал — не детским, а веком

Плачем прощания с домом, с Москвой,
С Ариной, с прудом, с листвой золотой.
Но дядя сказал: «Ты должен, брат, ехать,
Там будут друзья, там научишься дышать,

Там Пушкин проснётся, там Русь удивишь,
Там ты, может, сердце своё сохранишь».

VII.
В кибитке трясло, пыль летела в глаза,
За окнами — лес, деревня, слеза
Мужиков, что кланялись в пояс, как тени,
И Саша вдруг понял: «Мы все на коленях

Перед кем-то стоим, а над нами — звезда,
И только она нам светит всегда».
Он вглядывался в лица, в избы, в кресты,
И в сердце входили родные черты.

Вот баба с ведром, вот мужик с сохой,
Вот дед, что плетётся, как месяц, глухой.
«Зачем они бедны? — думал мальчик. —
Зачем их гнетёт этот вечный пальчик?»

Ответа не знал, но запомнил навек:
«Я буду за них, я — человек!»

VIII.
Царское Село. Октябрь. Листопад.
Парк, как заснувший, задумчивый сад.
Пруды, где плавали лебеди, белые,
Как облака, что над Русью летели.

Здание Лицея — жёлтое, как осень,
Четыре этажа, и каждый просит
Учиться, думать, помнить, не забыть,
Что здесь должны Россию сотворить.

Директор Малиновский, добрый, как хлеб,
Встречал мальчишек: «Вы будете мне
Как сыновья. Здесь нет господ, нет слуг,
Здесь каждый — брат, и каждый — друг».

Саша вошёл. В большой зал — гул,
Тридцать мальчишек, как в клетке, ау!
Огляделся: кто этот, с веснушками, рыжий?
А этот — курчавый, смешной и подвижный?

Подошёл Пущин: «Давай дружить!
Меня Иваном звать. Чем будем жить?
Я люблю стихи, а ты?»
И Саша ответил: «Я тоже. Мечты

Меня ведут по бумаге пером.
Давай дружить. Мы будем вдвоём».
Так началась эта дружба — навек,
Сильнее, чем камень, чем снег, чем ковчег.

Потом Дельвиг, барон, ленивый, сонный,
Но в душе — поэт, неугомонный.
Кюхельбекер — долгий, как жердь,
Смешной, но верный, не ведающий смерть.

Их прозвали: «Француз» — Саша за язык,
«Тося» — Дельвиг, как ангел, приник,
«Кюхля» — тот, кто смешил до слёз,
Но кто за друзей — и в ад, и в мороз.

IX.
Вставали в шесть утра, как солдаты,
Молитва, завтрак, и в классы, куда ты
Денешься? Профессора — кто строг, кто мил,
Но каждый России служил, как умел.

Кошанский — латынь, эстетика, стиль,
Учил их Горация, Федра, любил
Восторг поэзии, сам сочинял,
И Пушкина первым стихи замечал.

Куницын — право, закон, естество,
Он им открыл, что есть естество
Свободы, что человек — не раб,
И это потом отозвалось, как граб

В руках декабристов, как выстрел в Сенат,
Но это потом. А пока — Летний сад,
Где после обеда гуляли, мечтали,
В кого-то влюблялись, стихи сочиняли.

Уроки французского, немецкий, фехтованье,
Танцы, рисование — всё, как в тумане,
Но главное — сами, своё, меж собой,
Стихи, эпиграммы, насмешки порой.

Саша писал уже много, тайком,
Тетрадки прятал под тюфяком.
Он сочинял про любовь, про друзей,
Про то, что всё горше, чем дальше, острей.

X.
Ей было пятнадцать, ему — четырнадцать с лишком,
Катенька Бакунина, фрейлина, с книжкой,
Гуляла по парку, а Саша следил
Из-за кустов, как безумный, как пил

Её взгляд, её платье, её поступь легкую,
И ночью писал он строку за строкою:
«Я счастлив был!.. нет, я вчера не был счастлив,
Поутру я был счастлив, я долго, напрасно

Ждал…» Это потом, через год, в «Евгении Онегине»
Всплывут эти строки, как в нежной, недолгой, неги.
А пока он вздыхал, и краснел, и молчал,
И в альбом ей стихи, как украдкой, писал.

Она улыбалась, но шла мимо, к старшим,
К тем, кто при дворе, кто с деньгами, с фарфором.
А Саша рыдал в подушку ночами,
И листья кружились над ним, как свечами.

XI.
Но друзья — вот спасенье, вот воздух, вот свет.
Пущин, Дельвиг, Кюхля — других лучше нет.
Они собирались в каморке у Дельвига,
Читали стихи, и им было не диво,

Что Саша — гений, что он уже выше
Всех их, но он был своим, он не пышно,
А просто читал, и они понимали,
Что с ними такое растёт, и молчали.

«Друзья мои, прекрасен наш союз!»
Напишет он позже. И этот союз
Останется с ним до конца, до дуэли,
До гроба, до вечной, заснеженной ели.

XII.
8 января 1815 года.
Зимний день. Мороз. Свобода?
Нет, экзамен. Лицейский зал полон гостей.
Державин приехал — старик без страстей,

В лисьей шубе, в сюртуке, при орденах,
Усталый, сонный, весь в прошлых днях.
Он слушал учеников, чуть дыша,
И, говорят, дремала его душа.

Но вот вызвали Пушкина. Саша встал,
Взглянул на старика и прочитал
«Воспоминания в Царском Селе» —
Стихи о войне, о земле, о золе,

О том, как Россия сражалась с врагом,
О том, как Наполеон был рабом,
О том, как народ поднялся за царя,
Но между строк — иная, своя заря.

Он читал, и голос его звенел,
Как колокол, как вещий, как удел.
Он забыл, где он, кто он, зачем,
И сердце билось, как птица, совсем.

Державин встал. Глаза его горели.
Он протянул руки, но не успели
Они коснуться — Саша выбежал вон,
Его трясло, и слёзы лились, как звон.

Старик сказал: «Вот кто заменит меня!
Вот кто продолжит, не губя, не хороня,
Мой стих, мою славу, мой русский язык!
Я вижу, я слышу, я к этому привык».

Вечером Саша не мог говорить,
Всё думал: «Неужели я буду жить
Так, чтоб потом, через много-много лет,
Меня вспоминали, как этот поэт?»

XIII.
1817 год. Июнь. Актовый зал.
Последний раз лицейский хорал.
Император Александр приехал сам,
Раздал медали, сказал по часам:

«Вы — надежда России, вы — цвет,
Учитесь, служите, живите без бед».
А Саша стоял и смотрел на друзей,
И сердце щемило: прощай, лицей!

Пущин уходит в гвардию, в полк,
Дельвиг — в департамент, как долг,
Кюхля — за границу, в чужие края,
А Саша — в Петербург, где жизнь не своя.

Они обнялись, поклялись: никогда
Не забывать эти лучшие года.
И Саша, прощаясь, взглянул на окно,
Где столько ночей горело оно,

Где столько стихов родилось, проросло,
Где столько надежд и мечтаний взошло.
Он вышел на улицу. Лето цвело.
И сердце запело, заныло, зажгло.

«Прощай, Лицей! Прощай, моя колыбель!
Теперь начинается жизнь, как метель,
Как вьюга, как тройка, как песня, как бой,
Где каждый — и брат, и враг, и чужой.

Но дружба, что здесь мы с тобой сберегли,
Останется с нами до самой земли.
Куда б ни забросила нас судьбина,
Всё те же мы: нам целый мир — чужбина,
Отечество нам — Царское Село».