Грехи есть дорогие, как рубины

В тяжёлой мгле, где терпко пахнут розы,
Где тлеет в чашах горький фимиам,
Где ночь, как грех, уже не знает прозы,
Где каждый вздох томителен и прян.

Там я стою, не требуя ответа,
Не обнажая жадности своей,
Но так, как держат веер до рассвета
Над тайной дрожью пламени свечей.

На мне — не платье: сумрак и сиянье,
Душистый шёлк, скользящий по плечу,
И это полуночное молчанье,
В котором через раз едва дышу.

Я не касаюсь — но уже касанье
Густеет в воздухе меж нами, как вино.
Ты различаешь не мои признанья,
А то, что между строк заключено:

Что эта близость — роскошь и расплата,
Что в ней огонь породист и тяжёл,
Что я могла бы быть почти распята
На этом сладком мраке — и ещё

Стоять, не падая, владея залом,
Как женщина из выцветших времён,
Чьё имя пахло амброй и сандалом,
А взгляд был тише шёлковых знамён.

Ты смотришь так, как смотрят на святыню,
Которую опасно осквернить;
Так смотрят в сад, где чёрные глицинии
Умеют даже камень опьянить.

И в этой сцене, медленной и длинной,
Где полутон важнее всяких слов,
Я — не любовница твоя, не героиня,
А поздний плод запретных вечеров.

Я вся — из пауз, сумерек, намёков,
Из тайных жестов, дрогнувших ресниц,
Из тех дворцов, где страсть не знает сроков
И падает к ногам, не зная лиц.

Грехи есть дорогие, как рубины,
Есть ночи тёмные, как старое бордо,
Есть наслаждение от взгляда, от изгиба.
Есть поцелуй, как святость и как зло.

И в этой тьме, торжественной и пряной,
Где даже грех одет в парчу и мех,
Я лишь ресницы разомкнула плавно —
А ты уже ступил во грех.