Бытовая ссора

Сегодня я нагой, усталый,
с косматой, неглаженной душой,
и кипящим супом
в черепной кастрюле,

с синими тоннелями в глазах,
губами — смятыми оригами.

Вернулся в свой каменный,
уютный куб.

Взмах руки и танец головы,
извивания спины,
пощёлкивание пальцев —

и куртка-облако вмиг
повисла на чёрненьком крюке.

Кожаная шляпа
с крыльями-лентами
медленно слетела на диван.

Очки, что оберегать должны от солнца,
берегут теперь только одинокого меня.

Жир чужих квартир летит ко мне в окно,
оставляя за собою анисовые звёзды,

и красные бульонистые духи
мягко липнут к башмаку.

Вот уже в углу сидит
моя лохматая паучиха.

Она скачет по стене,
на каждой ножке блестит
рубиновый каблук.

Её ноги раньше были гладкие, прямые,
но сейчас скрутились
и обросли щетиной.

Восемь глаз раньше смотрели на меня,
а сейчас глядят куда угодно —

на чахоточную
зелёную плиту,
харкающую сгустками сажи и угля,

на перламутровые ложки
и зубастые ножи,

на старое окно с морщинами
и трещинами в раме угловатой,

уставшее
от вечных распрей
с мужественным градом,

на икону тёмную, закопчённую,
где лик уже не виден —
его глотает чёрная дыра.

Куда угодно смотришь ты,
но только не на меня.

Почему твой клык
в яде плещется всегда?

Ты стала больше и черней,
как клякса на стене,
разлитая от злости.

Раньше шарф из паутины
и новые штаны
были даром от тебя,

сейчас же плетёшь ты мне
только верёвку
для повешенья на люстре.

Свой узор
в виде креста на брюшке
ты закрыла фартуком кухарки.

А в руках твоих,
вместо божественных ваджр
и сияющих трезубцев,

лежат кастрюли, пара вилок
и одна большая поварёшка.

Ты не касаешься меня в постели,
и кокон твой
лежит в жёлтом, засаленном углу.

Весь дом покрылся мягкой паутиной,
которая звенит и рвётся
каждый раз, когда ты в гневе
каблуком стучишь.

Смотри, смотри своими
стеклянными глазами,
оголи свои клыки
и растерзай меня!

Смотри, смотри ты на меня
и издавай
клокочущие звуки,
ненавидя полое моё нутро.

Клок-клок-клок —
слышу, как твой рот
пеной розовой залился.

Клок, клок, клок —
звенит в моих ушах угроза,
и щебечет птица —
лживая сорока.

Слышу, хлюпает густое варево во мне,
кусками рубится гордыня,
и обжаривается на желчи —

дух томится на огне,
глаза подплавились
от комнатного жара.

Клок, клок, клок —

Нестиранная постель
с отстиранными чувствами
взлетела к потолку.

Гудящая толпа
железных вилочных народов
уже летит в моё окаменевшее лицо,

промахнулись и разбились,
разлетелись кто куда.

А лоб мой тиранистый блестит,
гримасничает бровями
и надувается от гнева неспеша.

Клок, клок, клок —
не видишь во мне ты
жертвенную мошку,
но и пауком не назовёшь.

Тогда возьму я свою красную туфлю,
руки натяну, как тетиву,
наотмашь брошу
в твою клыкастую улыбку,

и своё тело
навсегда от тебя я отстегну.

Выйду из квартиры —
солнце, жареный желток,
вскипит от бури чувств
и растечётся

среди белой мглы,
заполняя всё пространство.

А за дверью буду слышать я
только твой истошный
клок, клок, клок.

И своё сердце,
что от страха делает:
клок, клок, клок.