Фрагменты Рима

Я проснулся недалеко от костра, под какой-то не то грубой накидкой, не то большим куском плотной рогожи. Лежа на толстой подкладке из еловых веток, смотрел на огонь и пытался сообразить, кто я такой и где нахожусь. Повернувшись с правого бока на спину, я поглядел вверх. Ночное звездное небо было совершенно незнакомым. Настолько незнакомым, что я не нашел ни привычный ковш, ни Полярную звезду, - вообще ничего, виденного ранее. Я почти собрался испугаться, когда неподалеку, в абсолютной тишине слева от меня послышался шорох, и хрустнула ветка. И я испугался. Я резко повернул голову и увидел, что из темноты большого добротного шалаша, который возвышался шагах в десяти от меня, выходит какой-то человек. Я сел и развернулся в его сторону, пытаясь беглым взглядом отыскать какое-нибудь орудие для защиты. Поблизости не оказалось подходящих для этой цели предметов. Ничего не оставалось, кроме как молча смотреть на идущую ко мне фигуру, завернутую в грубый плащ с капюшоном на голове. Подошедший скинул капюшон, и я увидел, что это мужчина преклонного возраста, и он улыбается мягко, но печально, глядя на меня.
- Хорошо, что ты проснулся, - сказал он, - время подходит, а мы не можем начать без тебя.
Я молчал. Я впервые в жизни видел этого человека, я не понимал, где я, и уж тем более не понимал, для чего подходит время и что здесь планируется начать.
- Безупречный выбор, – спокойно произнес человек. - Молчание – наиболее рациональное поведение в твоем случае. Ничего не бойся, скоро ты все поймешь, мы тебе поможем.
Затем он повернулся в сторону шалаша и громко сказал: «Друзья, прошу вас, выходите к костру, он проснулся!».
Через некоторое время из укрытия вышли еще пятеро, мужчины разного роста и разной комплекции, но в таких же плащах и приблизительно такого же возраста. Они подошли к костру и уселись вокруг него лицом к пламени. Тот, кто подошел ко мне первым, приглашающим жестом указал в сторону огня и сказал: «Прошу, друг, присоединяйся к нам», и протянул мне руку, чтобы помочь встать. Ничего угрожающего я не чувствовал вовсе, поэтому протянул руку в ответ. Поднявшись, я двинулся вслед за провожатым. Мы сели на оставленные для нас места вокруг костра.
Несколько минут все молча смотрели на причудливые языки древней стихии, выскальзывающие между крупными сучьями и устремляющиеся вверх. Редкие искры гасли высоко, и было непонятно, это погасла звезда, или. Наконец мой провожатый произнес: «Кто желает начать, друзья?».
После небольшой паузы раздался голос одного из сидевших: «Позвольте мне, друзья?». Все кроме меня согласно кивнули головой.
Вызвавшийся человек начал говорить. Все приготовились слушать, включая меня.
«Друзья, я хочу рассказать притчу. Умирает мудрец, призывает своего лучшего из учеников и говорит ему: "Ты единственный достоин моего наследия. Оно в этом запечатанном конверте. Откроешь, когда посчитаешь, что будешь к этому готов. Там написано, как устроен мир". И умер. Ученик, конечно, опечалился и, конечно, решил, что еще не готов открывать конверт. Но он действительно был лучшим, очень любил своего учителя и стал заниматься еще усерднее. И чем дальше он занимался, тем чаще он ловил себя на мысли, что понимает, как устроен мир, и все реже вспоминал о конверте. Наконец, он понял, что теперь точно знает, как устроен мир. И ему было уже вовсе не важно, что написано в запечатанном конверте. Но, сам будучи уже близок к смертному одру, он вспомнил своего учителя и в знак уважения к нему открыл конверт. Там было написано: "совсем не так". Он запечатал конверт и призвал своего лучшего ученика».
Человек замолчал, и почему-то смотрел на меня, слегка кивая головой. Остальные слушатели также сделали несколько кивков и также посмотрели на меня. Я ничего не понимал. Нет, конечно, я понял, о чем говорилось в притче, которую рассказал один из участников нашего странного собрания, но их взгляды, их немое вопрошание, направленное в мою сторону, были совершенно непроницаемы. Только отблески костра играли на их сосредоточенных лицах.
- Еще, пожалуйста, друзья, - спокойно сказал мой первый знакомый.
Следующий человек, сидящий прямо напротив меня с дугой стороны костра сказал:
«Друзья, я хочу рассказать еще одну притчу. Умирает мудрец, призывает своего лучшего из учеников и говорит ему: "Пришло время мне уйти. Я жил долго, узнал очень много. Я умираю счастливым, потому что теперь я знаю ответ на главный вопрос - как устроен мир. В этом запечатанном конверте написан ответ. Но ты - мой лучший ученик, и поэтому негоже лучшему давать подсказки, ты должен сам все это узнать и сам понять. Открой конверт перед своей смертью, не раньше. И будь счастлив, хоть и недолго". И умер. Ученик, конечно, опечалился и, конечно, решил, что слово учителя для него закон. Он стал заниматься еще усерднее. И чем дальше он занимался, тем чаще он ловил себя на мысли, что все меньше понимает, как устроен мир, и все чаще вспоминал о конверте. Ему было очень важно, что там написано. Он все чаще проникался чувством глубокого восхищения по поводу своего учителя, потому что тот понял, как устроен мир. И он все сильнее досадовал на самого себя за свою неспособность это понять. От этого он чувствовал себя глубоко несчастным. Наконец, пришло время и ему умирать, и он открыл конверт. Там было написано: "Прости меня, я тоже так и не узнал". Он запечатал конверт и призвал своего лучшего ученика. Он умирал счастливым».
Когда он закончил, все повторилось. Снова сдержанные кивки и снова устремленные на меня серьезные взоры. Но что касается моей реакции… Я, помимо того, что сразу уловил сюжетные взаимные аллюзии двух коротких историй и их тесную взаимосвязь, неожиданно для себя понял, что я уже слышал это или что-то подобное ранее. Но вот где, от кого и при каких обстоятельствах – не имел ни малейшего представления.
- Еще, пожалуйста, друзья, - снова сказал мой знакомый.
Следующим рассказчиком оказался сосед справа от меня.
 «Друзья, я тоже хочу рассказать еще одну притчу. Умирает мудрец, призывает своего лучшего из учеников и говорит ему: "Пришло время мне уйти. Я отдавал вам, своим ученикам, всего себя, и вот теперь ты, мой лучший ученик, знаешь все то, что знаю я. Я потратил всю свою жизнь на то, чтобы знать, а ты так молод, и уже это знаешь. И теперь я тебе завещаю только пользоваться своими знаниями. Приумножать же их нет никакой необходимости. Но я не поведал тебе одного – это последнее может быть воспринято только в старости. Оно - в конверте. Для жизни это знание бесполезно, так что откроешь конверт перед смертью». И умер.  Ученик, конечно, опечалился и, конечно, решил, что последнее завещание учителя совершенно противоречит тому, чему он учился все время. Жажда знаний, которую каждую секунду воспитывал в нем учитель, натолкнулась на прямой запрет наставника знать дальше. Всю свою дальнейшую жизнь ученик метался между стремлением не нарушить запрет и бесконечными новыми познаниями, которые он неизбежно для себя находил и которые осваивал. Постепенно, к самой своей старости он даже научился примирять эти два категорически противоположных требования. И когда ему самому пришло время умирать, он с любовью и некоторой снисходительностью вспоминал своего учителя, понимая, что сейчас знает намного больше того, что знал, когда был учеником, а значит и намного больше того, что знал его учитель. Перед смертью он открыл конверт. Там было написано: "Разумеется, я пошутил". Он запечатал конверт и призвал своего лучшего ученика».
     После того, как рассказчик закончил, опять под сдержанные взгляды и кивки в мою сторону, он пересел напротив меня и, глядя прямо в глаза, без тени смущения, разочарования или досады мягко произнес: «Друг, теперь ты точно можешь это сделать. Пожалуйста».
И я сделал. Я мгновенно вспомнил, что именно я писал эти истории, очень давно, невообразимо давно. Но это точно было сказано мной. Слово в слово. Одобрительный вздох облегчения разнесся по кругу, после чего каждый из участников встал и по очереди подошел ко мне. Кто протягивал руку и говорил: «Здравствуй, друг», кто деликатно хлопал меня по плечу и произносил: «Мы тебе рады, друг».
Да, я вспомнил, что был автором услышанного только что, но совершенно не понимал ни такого отношения, ни постоянно звучащего одного и того же слова «друг», без всяких имен. Я больше не мог скрывать от окружающих своего непонимания, - это было бы неуважительным, - и я сказал: «Спасибо, но …». Продолжить не довелось, так как со стороны темной громады леса послышался какой-то шум. «Простите, мы еще кого-то ждем?» - спросил я. Мне не ответили, и мы все обратили взоры в сторону, откуда доносились приближающиеся звуки. Появился яркий свет. Я не мог разглядеть его источник, но он точно направлялся к нам. Когда до костра оставалось несколько шагов, глаза обвыклись немного, и я понял, что к нам подошел человек, в таком же плаще с капюшоном, как и у всех присутствующих, но намного моложе окружающих. Лицо его светилось в темноте, словно фрагмент ослепительного солнечного дня.
Все склонили головы, я же, как самый последний невежда,  открыл рот от удивления. Человек окинул взглядом собравшихся, и тихо, но как-то очень мелодично и проникновенно, сказал: «Здравствуйте, друзья. Спасибо вам за гостеприимство». Потом повернулся ко мне и добавил: «Я могу сказать тебе, добро пожаловать, друг! Вот все твои документы», - и протянул мне свернутый бумажный цилиндр. Я хотел было снова продолжить то, что пытался произнести ранее, - что ничего не понимаю, - но человек с лучезарным лицом повернулся к лесу и крикнул: «Можно!». И оттуда стремительно выскочили два больших белых шара, которые оказались красивейшими  мохнатыми собаками, а за ними, стараясь не отставать, летел маленький рыжий комочек, кот. Они все втроем набросились на меня, повалили на землю и стали облизывать руки, лицо, поскуливая, порыкивая и урча. А я обнимал их и плакал. Я вспомнил все и понял все. Теперь – точно все.
Когда собаки и кот немного успокоились, я огляделся по сторонам, чтобы отыскать моего благодетеля и сказать ему «Спасибо!», но он бесследно исчез. Я уже хотел высказать свое сожаление по этому поводу вслух, но мне на плечо мягко легла рука, и голос позади произнес: «Не волнуйся, друг, Амитиэль все знает. И все понимает. Нет необходимости в словах». «Да, конечно, как же иначе» - только и удалось вымолвить мне.
И тут, словно тяжелое боевое копье, меня настигает мысль, что вспомнил я не все! Я в ужасе поворачиваюсь и сдавленным стоном спрашиваю: «Но я же не…». Меня мгновенно прерывает собеседник и отвечает, не дослушав вопроса: «Нет, нет, не тревожься. Ты справился. Это был несчастный случай, как у вас говорят. Я не знаю всей терминологии, но помню, что там присутствует слово «мотоцикл».
    Вскоре…нет, не вскоре. Была просто вечность, а в ней нет ни быстро, ни медленно. Меня проводили к тому самому замку, вокруг которого вьется «приветливый родник». И я убедился в том, что в Рим ведут не все дороги. И из него, соответственно, тоже. Мы снова встретились с Микеле. И теперь у меня постоянное «сейчас», заполненное прогулками с собаками и котом, а также сдержанным восхищением новыми картинами великого автора, которые в том месте, где время есть, никто и никогда не увидит.

«Я увожу к отверженным селеньям,
Я увожу сквозь вековечный стон,
Я увожу к погибшим поколеньям.
Был правдою мой зодчий вдохновлен:
Я высшей силой, полнотой всезнанья
И первою любовью сотворен.
Древней меня лишь вечные созданья,
И с вечность пребуду наравне.
Входящие, оставьте упованья»
 
  Эту надпись мне так и не довелось прочитать в оригинале. На экскурсию туда, как вы сами понимаете, не пускают.