Прощённое воскресенье. Явар з калiнаю. 10

Сергей с Юркой, устав от многочасового чтения архивов, вышли во двор передохнуть. Вся компания устроилась за плетёным столиком в таких же глубоких креслах. Время клонилось к обеду.
Над Украиной раскинулось мирное, высокое небо — бескрайнее и до неправдоподобности ясное. Оно словно нарочито контрастировало с мрачными откровениями из папок «Объекта Зеро». Обсуждать прочитанное не хотелось. Было просто хорошо: пить душистый чай на винницких травах и дышать чистым воздухом. У отца и сына возникло чувство, знакомое солдату, вышедшему из страшного боя не просто живым, а без единой царапины. Эти минуты тишины казались наградой.

Александр Петрович на правах хозяина и знатока мест решил приоткрыть завесу своей так и не изданной монографии. Он отхлебнул чаю, задумчиво посмотрел вдаль, где за линией леса пряталась Стрижавка, и заговорил:
— Стрижавка испокон веков строилась как военная крепость. В местном музее хранится фрагмент карты Боплана 1650 года с удивительным укрепрайоном. Романтики видят в его очертаниях листок или сердце. Но это, конечно, взгляд дилетанта. Я согласен с военными инженерами: это классическая тенальная, или щипцовая, система. По сути — клещи. Ну, допустим, для орехов, как в немецкой сказке про Щелкунчика.

Юрка улыбнулся сравнению. К нему наконец-то возвращался привычный мир — со сказками, людьми и понятным прошлым.
— Почему именно Щелкунчик? — спросил он, мечтательно разглядывая редкие белёсые облака.
— Я специально интересовался этой темой, — отозвался Александр Петрович, — и пришёл к выводу, что «Щелкунчик» — история сугубо военная. Видишь ли, он ведь не просто игрушка. Он — командир. Его армия — солдатики, а Мышиный король — враг, штурмующий дворец. Всё построено по законам стратегии: фланги, резервы, манёвры. Даже битва под ёлкой — не хаос, а продуманная операция.

Старик выдержал паузу, улыбнулся и добавил:
— И в конце, как и положено в военной истории, победа достаётся не грубой силе, а уму и смекалке.
— Эх, — поддержал друга Сергей, — какой дед для внуков пропадает!
Он, сам того не желая, попал в больное место. Александр Петрович на мгновение замер, улыбка сползла с его лица. Единственный внук — от первого брака сына-архитектора — почти не понимал по-русски. Мальчик жил в Германии, учился там и говорил только на немецком. Связь с ним была хрупкой и бесконечно далекой, как старый кабель «Вервольфа».

Сергей заметил перемену в настроении друга и поспешил сгладить неловкость:
— Зато ты нам всё объясняешь. Без тебя мы бы в этих архивах плутали, как в лабиринте.
Александр Петрович кивнул, медленно возвращая себе спокойствие.
— Да, — отозвался он, — и, может быть, именно в этом наша задача: не просто раскопать прошлое, а расслышать, что оно шепчет нам сегодня. Стрижавка — не просто крепость-звезда. Она — ключ. И если мы поймём её логику, то поймём и тайну «Объекта Зеро».
Тишину нарушал лишь далёкий лай собаки да лёгкий скрип плетёного кресла.

— На средневековой карте Стрижавка именуется Самаелтовкой, — вдруг добавил Александр Петрович. — Издавна здешние евреи были убеждены, что это имя — земное воплощение ангела смерти и разрушения из их преданий.
Сергей крякнул от удивления:
— Так как же эти свихнувшиеся мистики, которые сто раз всё перепроверяли — топонимику, углы, расстояния, звёзды, — оказались со своим радиоцентром в таком месте? Они с их «решением еврейского вопроса», мать их за ногу...
Всем стало не по себе. Абсурдность извращённой логики была недоступна обычному человеку: бункер под носом у Самаэля?

Александр Петрович, давно живший в мире вызванных им из бездны призраков, заметил:
— Я думал об этом. Версий две, и одна другой краше. В их нацистском оккультизме жила идея «переподчинения» чужих символов. Самаэль в каббале — не только ангел смерти, но и суровый «Князь Воздуха». Гитлер мог видеть в этом месте шанс «оседлать» энергию разрушения, направив её против самих же евреев. Для него это было своего рода оккультное мародёрство: забрать силу чужого бога и использовать как оружие.

Юрка изумился:
— Ничего себе размах! То-то Геринг тут крутился под боком — его «асы» и были высшим пилотажем фюрера.
— Да, масштаба в переустройстве мира этим господам было не занимать.
— А что второе? — поинтересовался Сергей, видя, что старик уходит в свои мысли.
— Для Гитлера выбор места мог быть актом высшего цинизма. Поставить ставку «Вервольф» в месте, названном именем иудейского ангела смерти, — это как заявить: «Теперь смерть здесь сеем мы». Способ символически растоптать сакральную географию противника.

— Чего ни коснись сегодня — всё упирается во вращающегося волка… Волчка, любимую игрушку наших детишек, — задумчиво произнёс Сергей, глядя в небо.
Юрка встал, чтобы собрать чашки — пусть старики посидят. Заодно решил сполоснуть джип: после вчерашних гонок по Стрижавскому карьеру машина покрылась толстым слоем пыли. Спина после двух подленьких магических ударов еще ныла, но Юрка надеялся, что движение разгонит кровь и снимет напряжение.

Александр Петрович объяснил, где в гараже лежат ведро и ветошь:
— В дальнем углу, рядом с канистрами. И щётка там же — старая, но ещё крепкая.
Пока Юрка сновал туда-сюда, протирая капот и бока джипа, ему в голову пришла мысль. Он замер, опершись на крыло машины, и громко произнёс:
— Но ведь ни евреи, ни немцы здесь не исконные народы! Как-то же всё это называлось у самих славян?

Александр Петрович улыбнулся мальчишескому упрямству, не желавшему отдавать ключи от «бездны» чужакам. Он откинулся в кресле, подставив лицо солнцу:
— Разумеется, называлось. Гийом Боплан, этот французский военный инженер, вполне мог использовать данные разведчиков, плохо владевших славянскими наречиями. Или сам неверно записал название на слух. Могла быть какая-нибудь Смалтовка — от производства дорогой в то время смальты. Почему нет? Рудня, Майдан… Песок есть, древесный уголь — пожалуйста. Ставь гуту и делай себе глушёное цветное стекло.

Но Юрку версия со стеклом не зацепила. И не из-за кровожадности — ему просто было неясно: как вышло, что Самаэль и Геринг здесь наследили, а наши предки будто остались в стороне? Он провел тряпкой по лобовому стеклу, задумчиво посмотрел на отражение облаков и вдруг хлопнул себя по лбу:
— Стрижаки! Стрижи! Стражи! Вот почему Стрижавка! Раньше это была Стражавка. Пост охраны, сторожевой пункт на подступах к городу. Стража!

— Интересная мысль, — согласился Косторевич. — Очень даже интересная. Стража — значит, охрана. А если это была не просто застава, а священный пост? В славянской традиции стражи часто наделялись сакральным смыслом: они не только охраняли границы земель, но и держали барьер между мирами.
Сергей, куривший в стороне, подошёл ближе и стряхнул пепел в пепельницу:
— То есть ты хочешь сказать, что пирамида, о которой в твоей монографии упоминал строитель, — это курган наоборот?
— Именно, — кивнул Алексндр Петрович. — Оккультисты рейха искали «места силы». Точки, где граница между реальным и мистическим истончена. И если Стрижавка когда-то была «стражей» — священным постом, то для них это был идеальный кандидат. Они включили себя в какую-то очень древнюю систему.

— Примерно как наш Славка, — засмеялся Юрка, вызвав у всех ответную улыбку, — когда нанёс руну с кортика себе на запястье. Он ведь сам себя ввёл в игру.
— Славка? Тот, что приехал с вами? — уточнил Косторевич, слегка нахмурившись.
— Угу, — кивнул Юрка, вытирая руки ветошью. — Он самый. Тот ещё гусь.
— Дикий гусь… — усмехнулся Сергей, вспоминая шумного сумасброда, командовавшего «Спадчыной» — будущей «Бурштыновой республикой», или как они там планируют назвать свою самостийную державу. — Значит, нам нужно понять, что именно охраняла эта «стража». И от чего.
Юрка отложил тряпку и присел на порог открытой дверцы джипа.
— Или, может быть, кого? — добавил он.

На мгновение повисла тишина. Где-то вдалеке снова зашлась лаем собака, а ветер донёс густой запах свежескошенной травы. Александр Петрович потёр подбородок, задумчиво глядя на парня:
— Ты прав, Юра. «Кого» — это важный вопрос. В древних преданиях стражи нередко охраняли не просто территории, а… сущности. То, что никогда не должно было выйти наружу.

Сергей, до того молча разглядывавший свои ладони, поднял голову:
— А если представить, что эта «стража» была не просто постом, а своего рода печатью? Затвором на чём-то… или на ком-то?
— У нас тут местные патриоты возмущаются, что на месте дворца Грохольских, разрушенного в войну, теперь тюремная зона, — тихо произнёс Косторевич. — Ещё одни «умники» выискались.

Он не уточнил, кого имел в виду, но неприязнь сквозила в каждом слове. Александр Петрович провел ладонью по столу, будто стирая невидимую пыль:
— Видите ли, после войны сюда согнали «неблагонадёжных» из окрестных сел. Зона возникла как будто сама собой. Но мне думается, там собрали тех, кто увидел лишнее. Этой зоной просто запечатали тему «Вервольфа» — навсегда.

Юрка выпрямился, забыв про ветошь в руке:
— То есть они построили лагерь… прямо поверх «печати»?
Косторевич кивнул. Получалось, что со стороны рукояти «молота» теперь стояла зона. Она своей специфической энергетикой — потенцией вынужденных «монахов» — напирала на руну Тейваз, задавая направление Главному Удару.
— Я с рунами пока не разобрался, — устало добавил старик. — Пытался выйти на след того одержимого «духом возмездия» фон Штильнера, но пока глухо. Однако допускаю: целью могло быть использование этой мужской силы для подпитки того, что засело под завалами ставки.

Объяснение напрашивалось одно: этот полигон создали люди, разделявшие взгляды нацистов на «перевернутый курган» — или, вернее, на эту странную подземную пирамиду.

— Я тут с утра повнимательнее присмотрелся к кортику, пока вы читали мои записки, — подвел черту Косторевич.
Как бывший офицер КГБ УССР, он привык доверять фактам. В своё время, борясь с «лесными братьями», Александр Петрович научился вскрывать психологию фанатизма и читать между строк на допросах. Но одно дело — разваливать сеть подполья, и совсем другое — расшифровать то, что в порыве безумия активировал на себе Славка.

— Похоже, он не просто нанёс рисунок на запястье, — продолжил старик. — Он втянул в эту игру и свою невесту Оксанку, превратив их отношения в подобие клятвы, скреплённой древним знаком.
Отец с сыном кивнули — так оно и было. Александр Петрович снова посмотрел на свои ладони, словно пытаясь разглядеть в линиях кожи ответ.

— Я ведь не мистик, — негромко признался он, и в голосе прорезалась непривычная растерянность. — Моя школа — это архивы и донесения. Я понимаю, как люди убивают за идею. Но я не знаю, как остановить то, что пробуждается через кровь.

Он тяжело вздохнул и поднял глаза на Сергея:
— Славка твой не понимает: руна — это не татуировка. Это протокол. И раз он вписал в него Оксанку, они оба теперь — часть цепи. Как в «Вервольфе»: подашь ток на один конец кабеля — зазвенит на другом. Вопрос лишь в том, какой «звонок» они ждут из этой бездны. Кстати, о страже... — Косторевич сделал паузу. — На французском «стража» будет garde. Бугский Гард — место по красоте невероятное. А если название нашей реки, Буг, записать латиницей, как в польских хрониках, выйдет Bоh. Река Бога.

Юрка воодушевленно подхватил:
— Или Богов! Там же водопад пробивается сквозь гранит и грохочет на перекатах. Камень впитывает инфразвук и колышется в его ритме. Это же их любимая музыка Нибелунгов!
В Киеве в последнее время как раз появились постановки запрещенного когда-то Вагнера.


— А давайте рванем к этому замку Грохольских! — подхватился Юрка. После «литературных чтений» ему хотелось реального движения. — Посмотрим, что там за грохот!

Александр Петрович согласно кивнул: почему бы не прогуляться к Стрижавке? Буг — река энергичная, с характером.

— Только там теперь всё не так, как было при поклонниках Нибелунгов, — покачал головой Косторевич. — Жителям не нужны гранитные колебания. Им нужна энергия для обогрева домов и горячая вода в кранах. Здесь теперь ГЭС, водохранилище. Никаких тебе «гром победы раздавайся». Да ещё две аварии из-за износа оборудования прошлись Мамаем по прибрежным ландшафтам — Буг тогда превращался в великую топь. Из полутора сотен видов рыб, нерестившихся здесь сто лет назад, осталась едва ли пара десятков.

Но Юрка всё равно хотел увидеть своими глазами места, которые Рейх планировал превратить во «вторую Швейцарию» — а может, и в первую, учитывая, что ту, европейскую, он так и не подчинил себе до конца.

— Иногда мне жаль, — неожиданно заметил Косторевич, — что проект Нибелунгов здесь провалился. Разумеется, нельзя было позволить им выселить славян, геноцид есть геноцид. Но для самого Буга… Это было бы куда величественнее — грохотать под музыку Вагнера, чем зарастать грязью, которую сбрасывает в Реку Богов распустившаяся Винница.
Комната, заставленная «осколками»: гильзами, обломками фюзеляжа и мертвым компасом, — делала бывшего советского офицера человеком над Историей. Словно он смотрел на всё с высоты полета птицы Грах, свободно пересекающей границу между мирами.

Сергей, успевший насмотреться на последствия попыток пойти по стопам Нибелунгов, всё же не согласился:
— Это здесь, вдоль Буга, тебе видится «величие духа», способное сохранить гармонию природы. А там, выше… под Ровно, где стоял бункер Коха? Там были не Нибелунги, а их дешевая реплика — как этот кортик. Ты видел, что творили его беспредельщики в местных Хатынях?

Александру Петровичу стало горько. Он чувствовал: его открытия на пороге смерти, когда человек видит не локальные операции, а конфликт планетарного масштаба в некогда райском саду, — такие откровения никому не интересны. Тем, кто остается жить, нужно что-то попроще.

Ситуацию разрядил звонок Вячеслава. Тот уже нашел местных собратьев по «Спадчыне» и звал всех в Винницу: якобы нашелся человек, способный проконсультировать по рунам с кортика.

Всем сразу стало проще смотреть друг другу в глаза. Исчезло липкое чувство предательства по отношению к тем, кто вырвал у Рейха победу. Недаром один из змеев на кортике яростно защищал свое логово. Тот, другой, любитель декораций, лишь пытался взломать подземелье первого змея.

— Два гада в одном логове не ужились, — подвел черту Косторевич. — Все свои роковые решения по Сталинграду и Курску Гитлер принял здесь, вдохновлённый сумасшедшим везением: ему казалось, он подключился к силе погибшей цивилизации. Можно только гадать, что он думал о Демоне Кургана, когда уходил отсюда…