Поросёнок

Поросёнок появился в их доме весной. Мать уже всё чаще готовила на керогазе в холодном общем коридоре, но пока ещё понемногу подтапливала печку на кухне, и тогда Люська ходила по дому без платка и стеганой душегрейки. Уголь работающим на заводе выписывали по норме, зима в том году была хоть и не морозная, но затяжная и очень промозглая, поэтому топливо, как ни экономь, а заканчивалось.
Ваську, как по традиции назвали поросёнка, поселили сначала в сарайчике, где жильцы барака хранили уголь, дрова и всякое старьё, но он там так жалобно визжал, не желая зарываться в приготовленную солому, что мать, боясь как бы не дай бог не простыл и не сдох, решила на ночь принести его в тепло.
Так что утром, когда Люська проснулась, поросёнок безмятежно дрых на тряпочке между печкой и стенкой кухни, иногда то ли всхрапывая, то ли всхрюкивая. До этих пор Люська так близко с поросятами не сталкивалась. Да, она знала, что в сарае живет кабан Васька, которому мать варит из комбикорма кашу, заправляя её для вкуса сузьмой, и даже ходила вместе с матерью пару раз кабана кормить. Хотя, если по правде, то Люська просто стояла у двери и заглядывала через щели в загончик, вздрагивая, когда оттуда доносился топот и громкое хрюканье. Она опасалась, что доски загончика, об которые кабан чешет бока, вывалятся, и это большущее, зубастое, чавкающее и взвизгивающее существо кинется на неё и укусит, а то и вовсе съест. Да и пахло в сарайчике не особо приятно, так что задерживаться там не хотелось. Правда, рядом с сарайчиками стояла двухдверная будка барачного туалета, в котором запах был ещё хуже, но у Люськи пока был свой личный горшок и потому внутрь туалета она не заходила, а мимо особо и ходить-то было незачем.
Ещё Люська помнила, что в начале зимы колоть кабана приходил Зайцев, и мать жарила для него печёнку, которую Люське почему-то не давали. Потом ещё несколько дней в доме была суета, что-то промывали, прокручивали, варили, набивали резаным мясом домашние колбасы и вытапливали жир, которым всё это заливалось впрок в большой эмалированной кастрюле. Люська жир терпеть не могла особенно нутряной, которым её натирали, когда она кашляла, а ещё заставляли пить, добавив его в стакан горячего молока с содой, если болело горло.
В общем, увидев за печкой поросёнка, Люська не обрадовалась и даже не сразу решилась слезть с кровати. А тот, словно почуяв настороженный Люськин взгляд, открыл глаза, неуклюже встал на ноги и, тоненько похрюкивая, вышел на середину кухни. Люська поджала ноги, а потом и вовсе встала на колени на кровати, не зная, как поступить. Вроде бы и маленький, а ведь зверь. Поросёнок тем временем стал нетерпеливо повизгивать и перебирать копытцами.
В комнату вошла мать, ласково приговаривая, подхватила его на руки и вынесла в коридор. Но едва Люська натянула один чулок, как мать вернулась и поросёнка тоже принесла обратно. Она поставила перед печкой плошку с какой-то похлёбкой, забелённой молоком и, подзывая "вась-вась-вась", стала тыкать поросёнка туда мордочкой. Васька оказался сообразительным и не капризным. Его круглый розовый пятачок, смешно двигаясь, принюхался к содержимому плошки, и раздалось мерное и даже какое-то аппетитное чавканье. Вот молодец, вот как хорошо кушает, улыбалась мать, значит не больной, хорошо будет расти. Люська, которая особым аппетитом не отличалась, а из борща так и вовсе выцеживала только жижу да вылавливала картошку малость надулась, расценив это как упрёк, но потом увлеклась, наблюдая, как Васька пританцовывает вокруг плошки и вроде даже повиливает закрученным хвостиком. Время от времени он отрывался от еды, приподнимал голову и, поймав Люську взглядом, хмыкал и, как ей казалось, улыбался. Шёрстка на нём была редкая и полупрозрачная, уши просвечивали розовым, а глаза блестели любопытством. Потом они с матерью тихонько поглаживали его по спине и почёсывали надутые Васькины бока, а он довольно хмыкал и, наконец, заваливался на бок, доверчиво подставляя голенькое пузо.
То ли потому, что на улице было слякотно и холодно, то ли потому, что в садике был карантин, а подружек в их бараке у Люськи не было, она всё чаще играла с Васькой, который охотно гонялся за ней по дому, позволял привязывать на шею бантики и приятно тыкался мордочкой в подмышку, забравшись к ней на колени. Люське казалось, что Васька всё понимает, потому что, когда она ему что-то толковала, он внимательно слушал, глядя в глаза и чуть наклонив голову на бок.
Она рассказала о поросёнке Жорке, и теперь, когда он приходил в гости, они играли втроём. Ночью Васька по-прежнему спал за печкой. Сначала он спокойно заходил туда и, развернувшись, укладывался носом наружу, но потом подрос, растолстел и развернуться уже не мог. И тогда Люська ещё больше убедилась в его сообразительности. Как-то вечером, тщетно попытавшись повернуться в ставшем тесным закутке, Васька задом выбрался, обратно развернулся и опять же задом задвинулся на свою лежанку, улегся, удовлетворённо вздохнул и уснул, выставив голову почти к самому порогу, похоже, глубже его тушка уже не пролезала.
А через пару недель мать всё же перевела его в сарайчик. Во-первых, на улице заметно потеплело, а во-вторых, выносить Ваську во двор стало сложновато. Васька рос, и хотя сарайчик не любил, но остался чистюлей. Гадил только в одном углу и возмущался, когда вечером забывали убрать, корыто не переворачивал и солому по загончику не расшвыривал, а наоборот, сгребал носом в кучку, устраиваясь на ночь. Мать сшила для него постромки, и Люська с Жоркой иногда выгуливали Ваську во дворе, где подросла трава, а еще рвали для него берёзку, такой вьющийся огородный сорняк, который Васька почему-то особенно любил. Они даже пытались кататься на нём верхом, но Васька не особо-то давался, хотя и не убегал далеко, поддерживая игру. Когда же Васька подрос настолько, что даже вдвоём с Жоркой его было не удержать, мать стала привязывать поросёнка за ногу к колышку во дворе, попастись и погреться на солнышке. Удивительно, но Люська совершенно не боялась ни зубастой пасти, ни крепких копыт, ни того, что поросёнок собьёт её с ног, хотя тот и был теперь похож на кабана и редко стремился побегать.
К этому времени в их бараке появились новые жильцы и теперь они дружили втроём: Люська, Жорка и Рустамка. Намесив глины, они усаживались на мостике через арык, протекающий по двору, и играли в хлопушки. Для этого надо было в комке глины размером с ладошку сделать дырку, но не насквозь, а так, чтобы оставался тонкий слой, смазать её водой, да ещё и плюнуть в серединку, а потом хлопнуть ею, сбрасывая с ладони об мостик. Хорошая хлопушка должна была с громким звуком прорваться посередине, выбросив вверх комочки и глинистые брызги. Но хорошие получались не всегда, и они пробовали разную глубину и размер дырок, побольше или поменьше смачивали водой, плевали и не плевали в центр и радостно вопили, когда хлопок был особенно громким, а брызги разлетались так, что попадали кому на нос, кому в лоб, а кому и на волосы. А ещё они ловили стрекоз, кузнечиков и маленьких лягушат, которых Люська складывала в карман своего песочника*, чтобы не разбежались, а потом выпускали в арык и смотрели, как те смешно рывками пытаются плыть против течения. Они познакомили Рустамку с поросёнком, и Рустамка теперь тоже искал и рвал берёзку, хотя, похоже, всё-таки опасался большого уже Ваську, да и тот недоверчиво относился к новому товарищу.
В конце лета, перед тем как должна была приехать Люськина сестра, мать сказала, что теперь поросёнка будут звать Борька. Почему? – удивилась Люська. Так надо, а то Васька обидится. Люська ничего не поняла. Почему Васька обидится, если его и дальше будут звать Васькой. И почему, он хочет (она так думала), чтобы его стали называть Борькой? Может потому, что уже стал такой большой? Но прежнего большого кабана ведь всё равно звали Васькой. Да и неудобно это как-то проговаривать борь-борь-борь вместо вась-вась-вась. Она обсудила этот вопрос с мальчишками, но те тоже никакого объяснения не придумали. Оказалось же, что просто Васькой зовут мужа сестры. А почему его нельзя другим именем назвать, наивно поинтересовалась Люська. Подумаешь какой-то чужой незнакомый человек. Нет, ну муж так муж, но почему надо, чтобы его обязательно звали Васькой, как нашего поросёнка? Мать только махнула рукой и ушла в дом. Ладно-ладно, пробурчала Люська, пусть будет Борька, хотя какое-то время внутри неё путалось понимание, кого каким именем надо называть.
Зайцев пришёл, когда уже начали опадать жёлтые листья.
Люська с мальчишками как раз нагребли большущую кучу под тремя толстыми деревьями и валялись в ней, бросали друг в друга целыми охапками и устраивали фонтан, обсыпая всё вокруг. Мать позвала её и велела сидеть дома. Люська не хотела сидеть дома. На улице было совсем тепло, и они только по-настоящему разыгрались. Но мать сказала, что Жорку тоже позвали домой, а Рустамка с родителями сейчас пойдёт к родственникам.
А потом во дворе раздался визг…
Вечером они втроём сидели на куче листьев и плакали. Жорка тихонько всхлипывал и вытирал слёзы рукавом, Рустамка хмурился и что-то бурчал себе под нос, а Люська смотрела вверх сквозь голые ветки и старалась слёзы проглатывать, потому что плакать это плохо, это нельзя, за это могут поругать или будут дразнить плаксой, а она уже большая и не хочет, чтобы её считали плаксой. Слабых легко обидеть, потому что они не умеют давать сдачи, а Люська не умела. Ей казалось, что если не думать о том, как пахло палёным, как мать кипятила воду и жарила печёнку, а отец с Зайцевым пили водку, просто взять и об этом забыть, то завтра всё будет по-прежнему. И Васька, да, Васька! Васька будет вместе с ними шевыряться в куче листьев и хрюкать, и подставлять пузо, чтобы почесали, и взбрыкивать, если неожиданно хлопнуть его по заду, и так будет всегда. И Люська стала что-то говорить, сначала повторяя материны слова о том, какой Зайцев мастер и как правильно всё сделал, какой был чистенький Васька, когда его помыли с мылом, потом начала придумывать какую-то чушь про то, что было вчера, какую новую книжку принёс отец и что уже ей прочитал. Она понимала, что говорит чушь, что всё это неправда, что всё совсем не так, и внутри неё словно что-то каменело, она как будто отодвигалась, выдавливалась из того пространства, где они втроём, из того, что с ними здесь и сейчас, и уже снаружи смотрела на них, сидящих под деревом, и слушала, как и что она говорит.
Стемнело, подул ветер, и они зарылись в листья, чтобы было теплее. Жорка уже не плакал, а Рустамка что-то спрашивал, но до тех пор пока родители не разогнали их по домам Люська продолжала утешать и отвлекать мальчишек глупыми разговорами, ведь кто-то должен быть сильным, а она была старше их на целых полгода…

*Песочник - это такая летняя одежда, что мамы шили маленьким девочкам. Коротенькие шароварчики, чтоб попу прикрыть, и спереди на груди лоскут с карманом, который лямками сзади к шароварчикам пришит. Ну, и карман, конечно же, куда складывалось все, что казалось интересным, хотя взрослые полагали, что там должен лежать платочек.